Тонкий лед (fb2) | Флибуста (2023)

Главная

[Все] [А] [Б] [В] [Г] [Д] [Е] [Ж] [З] [И] [Й] [К] [Л] [М] [Н] [О] [П] [Р] [С] [Т] [У] [Ф] [Х] [Ц] [Ч] [Ш] [Щ] [Э] [Ю] [Я] [Прочее] [Рекомендации сообщества][Книжный торрент]

Тонкий лед (fb2) | Флибуста (1) - Тонкий лед 1241K скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - Эльмира Анатольевна Нетесова

Нетесова Эльмира
Тонкий лед

Глава 1. КОТ В МЕШКЕ

Егора побаивалась даже теща, горластая, скандаль­ная женщина. Издалека приметив зятя, возвращающе­гося с работы, мигом срывалась со скамейки возле дома и, забыв о соседях, мчалась в квартиру, второ­пях протиснув в дверь подъезда рыхлое, толстое тело.

Пока Егор поднимался на свой этаж, женщина успевала поставить на стол незатейливый ужин и встре­чала человека в прихожей, вытянувшись по струнке, одними и теми же словами: «Кушать подано!».

Егор молча кивал головой, переобувался, умывал­ся и, сев к столу переодетым в домашнее, взглядом разрешал теще говорить.

Та только и ждала сигнала.

— Нынче весь город только и болтает о беглецах из зоны. Сказывают, трое сумели уйти и теперь шляются по городу неведомо где. Хорошо, если просто болтают­ся по улицам! А коли промышлять начнут? Жрать им, конечно, захочется. Оно и одежду сменить постарают­ся, в городе не задержатся. А где деньги на дорогу сыщут? Убьют и ограбят! Как иначе? Другого выхода нет. Даром не отдаст никто. Вот и боятся люди выхо­дить из подъезда, чтоб не нарваться на бандюг. Слыхали по радио, будто наипервейшие уголовники высколь­знули из зоны, потому попросили горожан быть осто­рожными, не отворять бездумно двери, не узнав допод­линно, кто просится. Ить убийцы и насильники на воле очутились. Так бабка Прасковья, что на первом этаже живет, даже запор на двери приладила. Все ж семьде­сят годочков, одна мается. Кто вступится за нее в беде?

— Да будет вам переживать! Та Прасковья сама любому рога обломает. Кто на такую решится напасть, своей смертью не помрет. Она уже скольких мужей на тот свет отправила! Четверых или больше? А сама все еще насильников боится? Ей ли пугаться? Да и кому нужна? Пусть бы о своем возрасте вспомнила! На та­кую даже зэков силой не затащишь. Как глянут, так и заклинит все вместе с мужским! — рассмеялся Егор.

— По темноте кто на личность смотрит? Вон в про­шлом году малолетки в подвале Свиридиху приловили, еле вырвалась. Хоть тоже не из молодок!

— Наркота! Решили в мужики пролезть, да облом случился. Галдеж помешал. Если б не базарили мно­го,— отмахнулся зять и обронил скупо,— уже поймали их. Не волнуйтесь, пусть бабки спокойно спят. Никто не потревожит.

— Так это с вашей зоны сбежали гады?

— Теперь какая разница? Всех накрыли и верну­ли. Ничего не успели натворить, вовремя взяли.

— А где ж приловили? — затаила дыхание теща.

— На рыбокомбинате. В пустой таре хотели пере­сидеть. Хорошо замаскировались. Наши, может, и не приметили б, но собак не проведешь, мигом обнару­жили и выволокли из пустых бочек! За задницы и на­ружу, не дали погулять,— усмехнулся Егор.

— Куда ж собирались?

— Понятное дело, на материк! Да только долгонько им не попасть туда теперь! Упечет начальник на деля­ну лес валить. Там не только про материк, свое имя навсегда посеют Там норма выработки такая, что ни­кому из живых не под силу. Этим и подавно.

— Вот и хорошо, что словили. Хоть спать станет спокойно, убирала со стола баба.

Егор тем временем взял газеты, пошел на диван и, развернув свежую почту, увидел письмо. Сразу узнал почерк жены. Она адресовала письмо дочке, но та не заглянула в почтовый ящик и, сделав уроки, умчалась к подружкам. Дома девчонке скучно. От бабки она бы­стро уставала, а Егор целыми днями работал. Дочку видел редко и недолго. Та скучала по матери, но мол­чала, вслух не признавалась.

Егор вскрыл конверт. Что написала дочке жена? Рас­стались они давно, без крика и истерик, даже развод не оформили. Все случилось внезапно. Жена устала от Егора, от серой, монотонной жизни и, поняв, что начи­нает стареть физически и духовно, вздумала встрях­нуться, изменить кое-что в своей жизни. Сначала по­шла в кино, потом в театр вместе с подругами. Их у нее было две. Они и школу, и институт втроем закончили, так и стали работать в одной поликлинике врачами. Те не спешили с замужеством, хотя предложений хватало.

Жена часто звала Егора в театр или в кино. Он по­стоянно отказывался, ссылался на усталость и валился на диван. Женщина уходила с подругами и, по словам тещи, возвращалась вовремя. Егор к ее возвращению всегда спал. Он любил отдых, но только на диване или в постели. Иногда мог посмотреть фильм по телевизо­ру. Даже книги брался читать, но вот только ни одной не прочел до конца, засыпал. Егора за это высмеива­ли все домашние, но не переломили. Человек всем отвечал так: «У меня на работе всякий день такое кино, что кожа дыбом стоит от ушей до пяток. Никакими фильмами не удивить, сыт всякими сюжетами». Он отворачивался спиной к домашним и вскоре засыпал.

Егор был спокоен и уверен в своей семье, никогда не контролировал жену. А у той появился провожатый. Поначалу этот человек держался робко, а потом... Егор не сразу понял, отчего так резко изменилось отноше­ние его Тамары к нему. Куда делись совсем недавние нежность, послушание, забота? Женщину словно под­менили. Она все чаще срывалась на крики, упреки, ссоры, потом вовсе заявила, что не может жить с ним под одной крышей.

— Что предлагаешь? Чем тебя не устраиваю? Я не пью. Не сижу на игле, не таскаюсь по бабам. Всю зарплату до копейки несу домой. Никого пальцем не тронул, словом не обидел. Что еще надо? — удивился Егop неподдельно.

— Нет в тебе искры! Мужчина должен костром го­реть от любви к женщине, а ты — кучка пепла! Ни теп­ла от тебя, ни радости. Сплошная вонь от носков. Я скоро забуду, какое у тебя лицо, все время спишь, отвернувшись задницей ко мне. Разве для того выхо­дила замуж, чтоб быть при тебе в сторожах и сидел­ках? Да надо мною смеются. Я что, убогая, горбатая? Для чего я здесь? Зачем женился? — кричала жена.

— Успокойся, скажи, чего хочешь от меня? На ушах ходить и впрямь не умею. Развлечений не признаю. Их на работе по горло. Сама знаешь, устаю неспроста. Не нужен стал, давай, расстанемся. Только помни, дочь не отдам.

Тамара как-то сразу стихла, а через неделю, когда Егор поверил, что бзик прошел, и жена образумилась, она сказала, что им нужно поговорить наедине. Они долго просидели в спальне.

— Прости, Егор. Я люблю другого. Нет, я не изме­нила, не опозорила, но я несчастна с тобой. Постарай­ся понять правильно, мы слишком разные. Давай рас­станемся по-человечески, не пороча семью и прожито­го вместе времени. Если дочь захочет остаться у те­бя — ее воля, я стану помогать. Мне ничего не нужно. А если дочь уйдет со мной, алименты не потребую. На раздел квартиры не подам.

— А если и с ним семья не состоится, ко мне зап­росишься? — прищурился как в прицел.

— Не тревожься. Если и в этот раз промахнусь, останусь одна навсегда. Обо мне ты никогда и ничего не услышишь. Мать уйдет со мною. У вас с самого начала ничего не сложилось. Как справишься с дочкой сам? Подумай! Мне так не хочется доводить наш раз­вод до суда и огласки, хочу уйти тихо, без пересудов и проклятий.

Но дочь и теща, узнав о решении родителей, при­няли сторону отца.

— Нет! Я от папки никуда ни на шаг! С ним останусь!—заявила Оля и встала за спиной Егора. Мол­чаливые злые слезы катились по лицу дочки, она смот­рела на мать чужими, холодными глазами, не пытаясь остановить, уговорить. Она поняла, у взрослых можно многое выпросить, кроме одного: вернуться в семью, в мамки и жить как раньше. Сказка закончилась рань­ше времени, не дав девчонке вырасти и окрепнуть.

Теща, Мария Тарасовна, пышнотелая женщина, за­явила враз осипшим голосом:

— Я остаюсь при внучке. Не подобает мне, старой бабе, жить у твоего хахаля из милости. Коль ссучи­лась, иди вон с глаз! Покуда мозги не сыщешь, на порог не ступай! — она закрыла лицо фартуком и за­торопилась в свою комнату.

Старушка верила, что ее слова пристыдят, остано­вят дочь. Женщина чутко вслушивалась в каждый звук и слово дочери и зятя, но Тамара вскоре собрала вещи, вызвала такси.

— Возьми денег на всякий случай, чтоб не впасть в зависимость сразу,— предложил Егор жене.

Теща всей спиной вздрогнула от такого. Другой бы голышом вытолкал, насовал бы оплеух и затрещин, матом засыпал бы с головой, а этот еще деньги пред­лагает. Но дочь не взяла. Так и уехала, не простив­шись с матерью. Обиделась. А Егор долго стоял у открытого окна, все ждал, что жена вернется. Тама­ра помахала рукой уже из такси и уехала, не оглянув­шись. Егор тогда впервые курил до полуночи. Утром он как всегда ушел на работу, стараясь не вспоминать о жене. От Тамары долго не было никаких вестей. И вдруг письмо... Дрожат от нетерпения руки.

«Оля, малышка моя милая! Не сердись, я ни на день не забываю о тебе. Скучаю. Так хочется увидеть­ся, но нас разделяют большие расстояния. Но дело не только в них. Тяжело вспоминать, как ты отвернулась от меня, решила остаться с отцом. Чем же я тебя так обидела, что пренебрегла мною? Ведь мы дружили, а ты предала. Да, твой отец — хороший человек, но и я ничего плохого не сделала. Никого не обидела и все ж оказалась чужой среди своих. Больно это осоз­навать. Особенно трудно было смириться с этим пона­чалу, но время сделало свое, и я успокоилась.

Живу я неплохо, работаю. На новом месте уже при­выкла, появились новые друзья. Жизнь идет интерес­но, вот только слишком быстро летит время. Кажется, только вчера рассталась с вами, а уже прошли годы. Напиши мне, как твои дела? Кем хочешь стать после школы? Можешь ко мне переехать. Город наш очень красивый, большой, много молодежи. Да и материк, и климат, и снабжение хорошее. Хватит тебе на Саха­лине мучиться. Подумай о своем здоровье. Оно одно на всю жизнь. Соглашайся ко мне, не пожалеешь.

Черкни, как там бабушка? Жива ли? Все еще ру­гает меня? Напиши, как ее здоровье? Я очень жду весточки от тебя. Люблю, скучаю, целую! Мама».

Егор сунул письмо в конверт, положил на стол до­чери, а сам лег на диван, включил телевизор и, забыв об экране, задумался о своем. Воспоминания увели человека в самое начало.

Он вовсе не собирался быть военным, а тем более работать в зоне, да еще сотрудником спецчасти, по­стоянно контролировать почту, выходящую и поступа­ющую к заключенным. Егор мечтал совсем о другом. Он хотел работать на торговом судне, ходить по заг­ранкам, исколесить весь мир. Мечтал о красивой жиз­ни. Но медкомиссия забраковала: подвело зрение, да еще в сердце неполадки выявились. Указали ему ме­дики на другие двери, и пошел Егор служить в армию. Ох, и нелегко было на первых порах. Отрывались на нем все, кому не лень: деды и салаги, офицеры и их жены,— все пытались им помыкать, пока не научился давать сдачи кулаками, огрызаться, посылать офице­ров вместе с женами по этажам, от которых даже у са­мого горели уши.

Может, именно за эту дерзость стали следить за ним и накрыли... с девкой на посту. Другим такое шутя сходило с рук, но не ему. Едва ни загремел под трибу­нал. Зато на «губе» просидел почти три недели. Хо­лодный бетонный карцер едва не угробил окончатель­но. В нем Егор получил двустороннее воспаление лег­ких. Оно спасло от уголовного дела, а Платонова выз­вали к командиру части. Разговор был долгим и трудным. Егор упирался, отказывался. Ему вовсе не хотелось поступать в училище внутренних войск, куда посылали проштрафившихся солдат.

— Ну, тогда не взыщи, направляем дело в трибу­нал. Ты вылечился и будешь отвечать за свое по всей строгости закона.

— А если я обращусь в Министерство обороны и расскажу, как надо мной издевались? — сорвалось невольное.

— Замолчи, козел! Ты пикнуть не успеешь, как ока­жешься снова в карцере! И никто не узнает, где могил­ка твоя! Не гоношись, не забывай, что ты есть! Пока предлагаем тебе прекрасный выход! Радуйся! Потом не раз благодарить станешь. Не то вместе со штраф­никами отправит трибунал в Афган, вот там и впрямь взвоешь! Сколько полегло там таких, как ты,— огля­дел Егора, ухмыльнувшись.

У того слова поперек горла колом встали. Препи­раться дальше не было смысла, а через полгода Пла­тонов уже был курсантом училища.

Егор понимал, что будущее у него вовсе не безмя­тежное, радостей и покоя не дождешься, а потому каж­дую свободную минуту употреблял в свое благо.

Он напропалую знакомился с девчатами, назначая по два-три свидания на вечер. Скольким вскружил го­ловы обещаниями, зажимая девок в темных подъез­дах, дворах, кустах. Они уступали парню. Тот, восполь­зовавшись доверчивостью девчонки, на второй день забывал ее. Почти все они уступали ему быстро. Может, потому так скоро и забывал их имена. Вот толь­ко одна осталась занозой — Катя...

Эта долго не обращала внимания на Егора. Смея­лась над парнем, не танцевала, не гуляла с ним и не разрешала себя провожать. Едва курсант пытался при­обнять, уединиться, Катя отталкивала парня.

— Сгинь, хорек! Чего липнешь репейником к юбке? Терпеть тебя не могу, ублюдок! — девчонка отскакива­ла в сторону.

В другой бы раз влепил пощечину за такие компли­менты, но за Катьку всегда было кому вступиться, и Егор не хотел рисковать. Быть избитым целой сво­рой — кому захочется? Вот и отступал, но лишь на вре­мя. Благо, что выбор был, и девчонок курсанты меня­ли всякий вечер.

Егор, может, и забыл бы о Катьке, но свел их ново­годний вечер в теплой компании. Когда гостей развез­ло, Платонов приметил Катю, уснувшую на диване в ма­ленькой темной комнате. Девчонка плохо соображала, что от нее хотят, а когда поняла, было уже поздно. Егор тешил себя тем, что сломал непокорную и ловил дев­чонку во всех темных углах, мстил за прошлое.

— Уйди, ишак, отвяжись! — злилась Катька, выры­валась из рук.

— Хватит корячиться! Чего гоноришься? Не впер­вой тебе со мною ласкаться, пора привыкнуть. Не дер­гайся. Я скоро с тобой разберусь,— сдавливал грудь девчонки, задирал юбку и, справившись, отпускал, не целуя.— Теперь шурши! — смеялся ей вслед.

Катька старалась избегать таких встреч, но Егор как наказание вставал на ее пути.

— Слушай, гад ползучий, я залетела от тебя! — выпалила девчонка, однажды встретив его с компани­ей друзей. Она впервые сама подошла к Платонову.

— Залетела? А где доказательства, что от меня? Кто подтвердит? У тебя на хвосте целая очередь. Я — не стрелочник, не хочу отвечать за всех!

Егор отлетел к стене дома от резкой пощечины.

— Ты за это еще ответишь, сволочь! — пригрозила глухо и пошла домой, не видя дороги под ногами.

— А знаешь, такое дело может хреново кончиться, если она придет в училище и скажет, что беременна от тебя. Заставят жениться, либо выкинут из учебки. У тебя ведь через полгода конец мучениям: наденут звезды на погоны, отправят работать. Сам знаешь, каких льгот можешь лишиться, да и вообще работы. К тому ж жилье, которым нас обеспечат. Всего лишат, думай! — предостерегли курсанты.

Но Егор даже слышать не хотел о женитьбе на Кать­ке. Та сама перестала попадаться на пути. Егор слы­шал, будто она вообще уехала из города, куда-то к род­не. Он облегченно вздохнул, а вскоре познакомился с Тамарой.

Конечно, Катя была красивой, упрямой, смелой дев­чонкой, но она работала штукатуром-маляром, жила в общежитии, имела многочисленную родню в дерев­не и никаких перспектив на будущее. Жениться на такой Егор не видел смысла. Да и другие девчата были не лучше. Совсем другое дело — Тамара! Она заканчива­ла мединститут. Единственная дочь в семье. Ее отец хоть и ушел к другой женщине, свою семью не бросил: постоянно навещал и помогал. Тамару он считал сво­ей радостью и счастьем.

Она и впрямь того стоила. Ласковая, доверчивая, она ни с кем не ругалась, не знала грубых слов и очень быстро сдружилась с Егором. Встречались они недол­го. Вскоре Тамара дала согласие на брак, а через не­сколько месяцев приехали на Сахалин в город Поронайск, расположившийся на берегу Охотского моря. Красивый город. Молодую пару встретили здесь ра­душно. Всего два месяца пожили они в гостинице, а на третьем, узнав, что Тамара беременна, молодым дали двухкомнатную квартиру в центре города. Женщину приняли врачом в поликлинику, а Егора — сотрудником спецотдела зоны, которая словно спряталась от любопытных глаз, так как ни на самом Сахалине при­ткнулась, а на острове Атос, который словно специ­ально для наказания людей отделился от Сахалина на четыре мили, почти восемь километров. Жил Атос своей судьбой, приютив на теле у себя тех, кого все вольные называли рецидивистами. Это были закон­ченные негодяи, с которыми не только жить, но и ды­шать опасно.

За время учебы Платонова вместе с другими кур­сантами не раз возили в зоны, знакомили с предстоя­щей работой, подбадривали, даже шутили.

— Чего мандражируете? А ну, шустрите! Зоной нын­че только грудных пугают. На самом деле здесь сана­торий. Все бесплатно! Одежа и жратва, даже крыша над котелком. Опять же постель халявная! И охрана! Это ж кайф! Ни единой профуры не пропустит к вам! Отдохнете душой и телом! — начальник охраны взах­леб расхваливал зону.

— Мы ж сюда на практику, а не срок отбывать! — перебил кто-то.

— Вот черт, а я и забылся!—признался человек сконфуженно.

Но те зоны были общережимными. В них условия содержания иные, и требования полегче. Атосская славилась другими правилами. Здесь отбывали нака­зание строгорежимники, те, у кого за плечами име­лось по нескольку судимостей, чьи сроки, отбытые и предстоящие, давно перекрыли прожитые годы, чьи преступления называли злодейскими, совершенными с особой жестокостью и цинизмом.

— A-а, новичок! Давно ждем! Иди к начальнику. Вон туда, в административный корпус. Там по лестнице на второй этаж поднимаешься, пойдешь по коридору. Смотри на двери, увидишь табличку с фамилией Со­колов. Вот тебе к нему, к Александру Ивановичу,— объяснил охранник.

Егор шел, вздрагивая, на каждом шагу его окликали охранники, а уж псы — он таких отродясь не видел — кидались к нему оголтело, свирепо, щелкали клыками у самой задницы. У ног, прицеливались к горлу, роняя с языка горячие слюни. Где-то поодаль, за глухим за­бором работали зэки. Самих не видно, лишь звон топо­ров, визг пил, приглушенная брань. Пыхтение больше­грузных машин, звуки падающих бревен, от которых даже здесь, во дворе, дрожала земля под ногами.

Пока вошел в административный корпус и нашел Соколова, спина взмокла. Да и было отчего. На стенах коридора как в музее развешены экспонаты, которыми беглые зэки убили охранников зоны.

«Будь бдителен!» — висит плакат, напоминающий каждому об ошибках и расплате. Егор, разглядывая орудия, оружие и приспособления, то мерз, то потел. Пока добрался до двери Соколова, говорить уже ни о чем не хотелось. Язык онемел от увиденного. Не­вольная дрожь пробрала.

Платонов остановился у приоткрытой двери и встре­тился взглядом с улыбчивым человеком. Тот кивнул головой и спросил:

— Ко мне?

— Я — к Соколову,— ответил тихо.

— Проходите. Чем могу служить? — указал на стул напротив. Узнав, что перед ним новичок, недавний кур­сант, начальник зоны обрадовался,— ну, вот и к нам пополнение прибыло! Думали, что не дождемся! — про­тянул руку, пренебрегая официозом.— Присядь, пого­ворим, введу в курс дела. Да и ты расскажи, что в на­шу систему привело, как попал сюда? Своей волей или по принуждению? Жизнь каждого крутит во все стороны. Верно говорю? Случается, человека сунут и наказание, а это место ему до гроба предназначено самой судьбой.

— Не буду врать, меня заставили к вам пойти,— признался Платонов, опустив голову.

— Я тоже пришел сюда не сам по себе, зато те­перь не жалею. Привык. Работа, конечно, собачья, но кто-то ведь должен ее выполнять. Особо понял это после Афгана. Там полтора года прослужил, потом гос­питаль. Ну, а когда на ноги встал, мне предложили либо обратно в часть, либо сюда. Сам понимаешь, каждому жить охота. Здесь все от тебя самого зависит, там — сама непредсказуемость,— усмехнулся грустно человек и, глянув в коридор, сказал громко,— Витек, сообрази кофе на двоих.

Егор пил кофе, ежась под взглядом Соколова. Гла­за улыбались, а зрачки будто простреливали насквозь. От них веяло холодом недоверия.

— Женат, говоришь? Это хорошо. Значит, к нам на­долго. У семейных свои заботы, им приключения ни к чему. Тем более дитя ждете. У меня сын есть. На будущий год повезем его в отпуск, на материк, к бабке. На Украину. А то так и будет думать, что яблоки на прилавках магазинов растут, а мука в мешки с неба сыпется.

— Теперь их телевидение всему научит,— прервал Егор.

— Смотря, что включат: мой — мультики, я — фут­бол, жена — сериалы. Вместе только концерты глядим.

— А нам пока не до передач. Хочу тещу вызвать с материка, чтоб помогла жене на первых порах ре­бенка досмотреть,— поделился Платонов.

— Тещу?! На время? Ну, и мечтатель! Впрочем, это дело личное! — оборвал громкий смех Соколов и заго­ворил о предстоящей работе Егора, время от времени заглядывая в его документы.

Платонов внимательно слушал и следил за Алексан­дром Ивановичем, делал свои выводы. Когда начальник зоны привел в спецотдел и представил сотрудникам, Егора мигом окружили: все ж с материка человек, но­вый. С ним придется делить поровну серые будни, го­рести и неудачи. Радостей случалось слишком мало.

— Вот твой стол, стул, телефоны, лампа и прочие мерзости. Так что располагайся. Завтра получишь фор­му, ну, и остальное, все, что полагается. Помни, рабо­ту начинаем в девять утра. Так что в восемь нужно быть на пирсе. Там катер нас забирает и везет сюда. В пять увозит. Здесь остается дежурный сотрудник. В не­делю один раз такое случается. Моли Бога, чтоб в эти дни все спокойно обходилось,— добавили неспроста.

— А что может случиться? — не понял Егор.

— Всякое. Ведь зона наша — строгорежимная не случайно. Здесь такие гады отбывают наказание! Да что там наши слова, когда дела посмотришь, все пой­мешь!

Платонов вернулся домой подавленный. От увиден­ного и услышанного настроение вконец испортилось. А тут Тамаре, как нарочно, захотелось шампанского. Пришлось идти в ресторан, магазины уже закрылись. Когда возвращался домой, прямо в подъезде приста­ли к Егору двое алкашей. Потребовали с новосела свой «положняк» —угощение. Платонов оттолкнул их, вслед услышал угрозы: «Погоди, козел! Мы тебя едино подо­им. А если зажмешь в другой раз, на помойке без хвоста дышать станешь! Слышь, ты, хрен моржовый?

Жена выпила стакан вина, больше не захотела. Все оставшееся прикончил Егор. Пил за прибытие и за но­воселье, пил сам с собой. Тамара спала, раскинув­шись на раскладушке. Платонов спал на полу. Семья ждала багаж, который мог прийти через месяц или два.

Лишь на два дня опередила его теща, приехавшая по просьбе Тамары. Она мигом принялась хозяйни­чать, помогая дочери на кухне и в ванной. Мария Та­расовна успевала всюду. Сама сумела получить ба­гаж, занести его в квартиру вместе с соседями. А до прихода зятя уже все расставила по местам, повесила занавески, заправила кровати, постелила паласы, на­крыла на стол скатерть, почистила диван и положила на него гору подушек. Платонов, вернувшись, не узнал квартиру. Она ста­ла уютной, обжитой. Теща вскоре блины испекла, по­ставила перед зятем и сказала улыбчиво:

— Кушай на здоровье!

— А Вы? Давайте вместе!

— Тамару накормила раньше, а самой надо блины допечь. Так что не жди,— ушла спешно на кухню.

Егор ел и думал о своем. Всего два месяца прошли с момента приезда в Поронайск, а как много произош­ло. Он впервые получил свою квартиру, уже дважды приносил домой зарплату. Вместе с коэффициентом получилось прилично. На выплаченные подъемные, за проезд, купили приданое ребенку и даже теще на до­рогу послали. Теперь бы Тамара родила благополуч­но, тогда можно радоваться. Егор оглядывается на жену: она все еще наводит лоск в квартире.

Все складывается неплохо. Вот только на работе странно получается. Сотрудники отдела будто следят за ним постоянно, шепчутся за спиной. «Конечно, обо мне. Однажды услышал, что я для них — кот в мешке. Значит, не верят! Будут подсиживать, наушничать Со­колову. А тот — человек горячий, вспыльчивый, долго не будет разбираться. Наподдаст под зад, и гуляй без работы. Значит, нужно самому не зевать и на каждого втихаря собрать «компру». Вот тогда запрыгают они в моих руках. Не они, а я посмеюсь над ними. Того ком­промата, только пожелай, пригоршнями собирать мож­но каждый день хоть на самого Соколова. В общем, на него на первого иметь надо. Кто ж еще расправится в случае чего,— думает Егор и припоминает,— зачем ему понадобились письма зэков, подготовленные к отправ­ке на волю? Меня проверяет? Не просмотрел ли ка­кую информацию о зоне? Не забыл ли заштриховать? И ведь до сих пор не вернул их в отдел. Ладно, я тоже не собачьим хвостом делан! Видел, как он брал со склада комплекты прорезиненной робы себе и друзьям для рыбалки. А ведь она зэкам на лесоповал предназначена! — злорадствовал Платонов и, найдя чистую тетрадь, сделал в ней пометку, затем потер руки.— Конечно, это мелочь, но начало положено».

С того дня Егор стал внимательно следить за все­ми. Вскоре увидел, как Александр Иванович взял из зоны краску для своего гаража, несколько банок. Со­трудник отдела несколько одеял увез домой. Другой унес с кухни мясо. Самый старый инспектор передал одному из зэков сверток. Что в нем было Егору узнать не удалось, но пометку в тетради сделал.

Внешне ничего не изменилось. Платонов держался так, словно помимо работы его ничто не интересова­ло. Но это лишь внешне. На самом же деле от внима­ния Егора не ускользало ни одно слово, ни один шаг каждого работающего рядом. Он и дома изменился: стал молчаливым, подозрительным. Это и понятно, ведь его Тамара работала вместе с женой Соколова и не могла ею нахвалиться.

Егор слушал жену молча, не спорил и не поддержи­вал. С Соколовым у него были свои отношения, дале­кие от восторженных. Все больше настороженности воз­никало между ними. Александр Иванович уже не здоро­вался с Платоновым за руку, ограничивался коротким кивком головы, ни о чем не спрашивал Егора и не раз­говаривал ни на какие темы, кроме насущных, рабочих.

Егора бесило, что Соколов брал с собой на рыбал­ку кого угодно, но ни его. Сотрудники спецотдела по­том долго хвалились тем, как провели ночь у костра, какой вкусной была уха. Егор, слушая их, сгорал от зависти и злобы.

Он и в этот день был дежурным по зоне и, задыха­ясь от страха, обходил территорию, бараки, цеха, сто­ловую, кухню, склады, причал и транспортные площад­ки. Платонов знал, что будет, если во время его дежур­ства из зоны убежит хоть один зэк.

Человек вслушивался, вглядывался в лица зэков. Он ни с кем из них не говорил. Нет, не боялся, презирал. А все из-за недавнего случая на «деляне», в тайге, где заготавливала лес бригада Пичугина, бывшего вора. В ней работало три десятка мужиков. После обеда сыграли в рамса. Проигравшему платить было нечем — его «запетушили» насмерть. Когда Егор увидел мерт­вого, назвал зэков бригады скотами и козлами. Вот тут Пичугин, услышав, ответил глухо:

— Слышь, мусоряга! Не поднимай хвост, не базарь и не брызгай на нас! Ведь если тебя отловим, как и этого «суку» отделаем и уроем без креста и адреса. Заруби себе про это, падла!

— Слышь, ты, мразь гнилая, заткни свою вонючку! Запомни, облезлый козел, сколько я тут пахать буду, столько тебе не видеть писем с воли, о посылках и вовсе забудь! Это уже не для тебя! Канай на баланде, пока не сдохнешь! — сжались ладони в кулаки.

— Прав не имеешь, пес легавый, зажимать мою почту! — взвыл Пичугин.

— А я и забил на твои права! Да и нет их у тебя! Что ты есть? Спущу на тебя пару собак, они все твои права отгрызут мигом. Уроем, как за попытку к побегу. Вот и добазаришься, отморозок! Тут тебе не малина! Дышать станешь, как мы велим, по нашим законам и понятиям. Секи, придурок: чем шире отворишь пасть, тем меньше дышать будешь! — повернул Платонов от бригадира.

Тот, темнея с лица, матерился так, что сторожевые псы замолкли от удивления.

Егор обошел бараки и столовую, ничего подо­зрительного не заметил. Вернулся в кабинет и вдруг услышал стрельбу со сторожевой вышки. Оказалось, охрана решила спугнуть зэков, оказавшихся рядом с ограждением, и дала залп по ногам. Нет, не ранили, никого не задели. Зэки бегом припустили в барак, те­перь, наверное, отдышаться не могут.

А ночью, едва задремав, услышал, как овчарки за­лаяли, шум подняли. В зоне вроде все спокойно, а псы срываются. Охрана прожекторы включила, отпустила троих собак. Те помчались к забору, нырнули под ко­лючую проволоку, проскочили в дыру под забором и помчались к берегу. Охранник и Платонов бежали следом. Мигом приметили недостающую лодку. Они заскочили в катер, который всегда стоял наготове на случай погони, но управлять им, завести двигатель Егор не сумел. Хорошо, что охранник попался опытный, завел машину, включил прожектор и развернул катер на выход от причала. Сообразили, что беглецы напра­вятся к Поронайску, но не причалят в морпорту, опус­тятся гораздо ниже, чтоб остаться незамеченными.

Катер шел на пределе. Платонов всматривался, не высветит ли прожектор беглецов. Пронзительный луч шарил по волнам. Вскоре он нащупал лодку и пошел к ней напролом, мигая всеми огнями.

— Приказываю вам вернуться немедленно в зону, иначе откроем огонь! — предупредил в рупор Егор.

Трое мужиков мигом попрыгали в воду. До берега рукой подать, все беглецы надеялись на удачу, но она отвернулась. Всех троих выволокли баграми из моря, нацепили наручники, сунули в клетку, специально уст­роенную для этих целей, и вскоре вернулись в зону. Всех беглецов тут же вбила в «шизо» разъяренная охрана. Егор до утра не мог уснуть. Он знал, что было б, сумей зэки уйти из зоны. «Другие отделались бы выговорами, или в звании понизили б на время. Со мною же обошлись бы круче. Соколов только и ждет прокола. А с чего взъелся?»—думал Егор и вспом­нил, как поехал он с начальником получить дела на уголовников новой партии и откровенно позавидовал оперативникам милиции, сказав, что с радостью пере­шел бы работать к ним. Ведь у них и транспорт, и ору­жие, а в зоне—только глотка и кулаки. У ментов ар­сенал богаче и навыки покруче, потому они чаще вы­ходят на пенсию живыми.

Когда Егор оглянулся на Соколова, у того глаза по­темнели. Он весь подался вперед и рявкнул: «Давай на катер! Хватит трепаться, нытик! Чтоб никогда не появлялся здесь, болван!»

Егор так и не понял, что обидного сказал? На­чальника словом не задел, никого не опозорил, правду сказал.

Соколов считал иначе и, вернувшись из Поронайска в тот день, долго метался по кабинету. Когда к нему зашел заместитель, Александр Иванович сказал ему словно о наболевшем:

— А ведь не случайно все люди избегают этого мерзавца Платонова. Я в нем сучью кровь враз почу­ял. Дерьмо, не мужик! Он родное дитя заложит, если почует выгоду. Ох, хлебнем мы с ним немало...

— А ты поговори. Может, обменяешь его на путе­вого оперативника. К нам с радостью пойдут: оклад выше, паек лучше, льгот больше.

— Кто согласится, от того нигде толку нет. У нас такие тоже не нужны. Сам знаешь, головой рискуем часто. Сколько классных ребят потеряли. Они работа­ли не за деньги, за совесть. Таких теперь все меньше становится. Все больше Платоновых. Эти все обсчи­тают, каждое вложение на весах взвесят. Уж такое оно — сучье семя!

...В то утро, приехав на работу и узнав о пойман­ных беглецах, Соколов удивился именно тому, что в погоне и поимке участвовал Егор. Александр Ивано­вич расспросил охранника обо всех деталях погони и поимки.

— Как узнали о побеге?

— Собаки хай подняли.

— Кто первым узнал о побеге?

— Опять же псы наши.

— Платонова звали, или сам набился в погоню?

— Никто не звал его, сам побег впереди собак. Ви­дать думал, что пешком догонит. А они уже уплыли, но мы нагнали их.

— Как взяли их из лодки?

— Они сами из нее выкинулись в море. И что с того? Баграми цепляли и на катер. Я вылавливал, Егор пиздюлей отваливал, застегивал в «браслетки» и в клетку совал. Потом лодку зацепили, закрепили ее к катеру и вернулись. Тут и конец всему. Охрана, соба­ки окружили нас, как только слезли с катера. Козлов в штрафняк определили, сами по своим углам рас­ползлись. Старшой наш на радостях, что все хорошо кончилось, предложил Платонову по сто грамм, тот от­казался, непьющим прикинулся, брехал, что его желу­док спиртное не переносит. Ну, да старшой и пошутил: «А ты скажи утробе, что выпивка халявная! Мигом при­мет! По себе знаю».

Соколов раскатисто захохотал:

— Ну, и как? Уломал Егора?

— Нет. Обиделся, послал старшего куда-то шепо­том. Тот так и не расслышал адреса, а ведь как чело­веку предложил, как мужик — мужику, поделиться хо­тел. Этот мудак даже сто грамм одолеть боится, гниль зловонная!

— Иль так хреново в погоне сработал? — удивил­ся Соколов.

— Там нормально, а вот старшего обидел отказом. Наш — не алкаш, сами знаете. И час, и меру знает, не с каждым выпьет. С ним за честь считают за один стол сесть. Все ж фронтовой полковник! Сурьезный чело­век! Этот шелкопер погребовал им. Даже меня досада взяла. Нет бы поговорить по душам, сугревно, ведь Егор здесь недавно. И чего выламывается, как катях в луже?

— Ну, отказался и ладно. Чего переживали? Не то в человеке главное! Важно, что в погоню сам пошел, не струсил. Значит, за дело переживает! — успокаивал Соколов охранника.

Но ни в этот, ни в последующие дни не вызывал к себе Егора начальник зоны, не поблагодарил за служ­бу, не отметил в приказе. Сделал вид, что ничего осо­бого не произошло, а за обычную работу никто не хва­лит. Платонову даже благодарность не объявили. Че­ловек понял, что его не уважают, с ним не считаются, а потому окончательно замкнулся, перестал общаться с коллегами. Даже не поделился радостью, что у него родилась дочь. В ту ночь Егор не сомкнул глаз. Дев­чушка появилась на свет в шесть утра. Он порадовал­ся вместе с тещей. Мария Тарасовна звонко расцело­вала зятя в обросшие щеки, велела побриться, умыть­ся, поесть и только тогда идти на работу.

Платонов тогда впервые уснул за рабочим столом.

— Наверное, бухнул лишку наш непьющий и всю ночь озорничал с какой-нибудь соседкой,— строили догадки сотрудники отдела.

И лишь Соколов, заглянувший в спецотдел по сво­им делам, сказал тихо:

— Отцом стал. Дочь у него родилась. Моя жена у его Тамары роды приняла. Говорит, что малышка у Егора словно кукла, глаз не оторвать, и здоровенькая.

— Собраться нам надо на подарок ему.

— Обойдется!

— Дети не каждый день родятся,— напомнил кто- то из сотрудников.

К концу дня собрали неплохую сумму, к ней приба­вил Соколов от администрации, а там и охрана под­ключилась. Егор своим глазам не поверил: таких денег он отродясь в руках не держал. Человек сидел расте­рянный, сконфуженный и все твердил:

— Спасибо всем вам... за тепло к моей дочке...

Домой он летел словно на крыльях. Своей радос­тью поделился с тещей.

Та руками всплеснула:

— Ну, видишь, а говорил, ненавидят и подсижива­ют, хотят избавиться. Ошибся ты, не разбираешься в людях. Если бы хотели выкинуть, копейки не дали б.

«Кто знает. Как дальше сложится? Может, ошибал­ся я, а возможно, что и впрямь не доверяют мне. Они все на той зоне по многу лет работают, друг друга насквозь знают, я один — кот в мешке. Так и говорят, не скрывая, прямо в глаза. Хотя, если разобраться, а что в нашей работе есть такого, что другому не дове­ришь? Но имеется, и еще сколько всяких моментов»,— подумал Платонов и вспомнил совсем недавнее.

Пришла почта в зону. Обычная, как всегда. Письма и бандероли, немного посылок с одеждой и куревом. Десятка два писем, хоть теперь отдай зэкам. В них ничего особого: о семейных радостях и заботах, о де­тях, о том, как тяжело растить ребятню без отцов. Дет­вора вовсе от рук отбилась, а мужику до воли еще полжизни париться. А сама баба вовсе из сил выби­лась, да и дохода никакого. Детвора на голом хлебе сидит.

И лишь Пичугину пришло длинное, пухлое письмо. Тоже от женщины. Кем она приходилась зэку? Женой? Нет! Благоверные на такие письма не способны. Эта была подругой, наверное, очень давней, любимой и любящей. Егор, прочтя ее письмо, позавидовал бри­гадиру. Ничего особенного тот собою не представлял, а вот любит его за что-то женщина и ждет.

«Алешенька, радость моя! Как я соскучилась по тебе, мальчишка мой! Все время вижу тебя во снах, а ты никак не хочешь вернуться в дом. Хватаешь меня на руки и несешь то в лес, то в озеро. Я кричу от страха, а ты хохочешь и все стараешься спрятать меня. От кого и зачем? Я хочу жить вместе с тобою до самой смерти и буду ждать тебя. Другого выхода нет. Ты — моя жизнь и любовь, мой свет и судьба... Слышала я в городе о скорой амнистии. Может, и нам повезет? Я очень жду,— Егор читал письмо дальше. В нем тре­воги и надежды сплелись в тугой узел.

«Зря старалась баба! Не получит козел письмо. В «шизо» сидит. Уже месяц там канает потрох. Туда почту не приносят, потому не обессудь»,— равнодуш­но порвал письмо и бросил его в корзину. Вскоре вовсе забыл о нем, ведь Пичугина сунули в штрафной изо­лятор за попытку к побегу.

Конечно, он был далеко не первым и не последним в числе тех, кто пытались любым способом удрать из зоны, вырваться с ненавистного Атоса.

Нет, никто из беглецов не допускал мысли остаться в Поронайске или вообще где-нибудь на Сахалине. Все мечтали сорваться на материк любой ценой, хотя б для этого пришлось бы заложить зубы.

У каждого беглеца была не только цель, но и кон­кретный адрес, где ему были рады. У всех, даже у мах­ровых бандюг имелся свой причал, самый дорогой и родной. Лишь однажды молодой беглец признался, что убежал бы он в Японию.

— Кому ты сдался, гнус криворылый? Иль своих гадов там мало? Да в Японии такое говно мигом отло­вили б! Язык не знаешь, ни денег, ни ксив не имеешь. Воровать бы начал? В Японии за это тыкву снимают. Куда ж ты, мудило, пер? — рассмеялся редкозубый молодой охранник в лицо беглецу.

— Не такой уж я дурак! На Сахалине половину жиз­ни проканителил среди японцев. По-ихнему понимаю неплохо,— ответил зэк.

— А на что ты им сдался? В зоне не знаем, в ка­кую задницу тебя воткнуть. Везде помеха! Да и сачок отменный! Японцы таких уродов на дух не терпят. Они—трудяги, про это все знают! Ты ж своим немы­тым рылом к ним навострился, во придурок! — хохо­тал охранник.

— Работать и конь умеет. То не мудро! А я еще думать могу!

— Да не трепись, задница свиная! Ну, что можешь придумать, чтоб удивить самих японцев? Как сивуху гнать? — не унимался охранник.

— Ну, это о себе болтаешь. Я в технике волоку. Вот ты окажись на моем месте, сидел бы, сложа руки?

— Я на своем месте нахожусь и твоего мне не надо! — вмиг ощерился охранник, добавив сквозь зубы,— паршивая дворняга свой дом и хозяина почи­тает. Этот щипаный петух в заграницу нацелился. У се­бя в дому никуда не гожий, ни к чему не приспособил­ся, скверность немытая!

Егор молча слушал эту перебранку Он знал, что беглеца сунут в «шизо» месяца на два. Суровее этого как накажешь? Дальше Сахалина этапировать некуда, да и зоны строже, чем на Атосе нет на острове.

— А бывали случаи, что зэки все ж уходили из зоны навсегда? — спросил Платонов охранника.

Тот откашлялся, глянул на беглеца косо и ответил:

— Случалось. И нынче не без того. Уходят... впе­ред ногами,— немного подумав, добавил,— бывало, и мы вместе с ними! В караульных, бессрочных. А вот чтоб убежать от нас навсегда, никому не обломилось. Ловим. Случалось, убивали, но все равно пытаются сбежать. Вот этого отловили, а ночью или завтра опять в погоню кинемся. Долго отдыхать не придется,— гля­нул за борт катера и рассказал, как выловил здесь своего первого беглеца.— Вот такой же день стоял. Мы отправляли лес на японское судно. Оно неподале­ку на рейде стояло. Баржи с древесиной уходили от нас одна за другой. Еле успевали обмерять и пачко­вать сортименты. Их ошкуривали бегом. Все вокруг спешили, суетились. Кроме барж отправляли на цел­люлозно-бумажный комбинат кору и древесину. Там из них спирт и бумагу делают. Времени у всех в обрез. Не то передохнуть, высморкаться некогда. И я замотался, баржи с лесом сопровождал на рейд и вдруг оглянул­ся, будто черт в бок тыкнул. Глянул за борт — бревно на волнах болтается. Ну, мало ли, со штабелей могло слететь. Одно подозрительное, неошкуренное. Как оно попало в море, если штабели неготовой древесины были от берега далеко. Само не прикатилось к морю, кто-то помог. А зачем? Зацепил я тот сортимент баг­ром и выволок вместе с зэком. Он, пропадлина, при­мостился к бревну и дышал через бамбуковую трубку, потому ничего подозрительного не приметил. Ствол был большим, а мужик — тощим. За сук зацепился, кото­рый специально оставил, ну, и плыл к японскому суд­ну. Уже рядом был. А японцы вылови его, уже не вер­нули б в зону. Для политики оставили б. А уж этот попросил бы убежища. Он за политику у нас оказался, за левые убеждения. Вот я и выгреб его вместе с убеж­дениями. Прямо на катер. Слышу, а в зоне уже шухер поднялся, хватились беглеца. Ну, я осмотрел баржу, не спрятался ли в ней еще какой-нибудь беглец, дож­дался полной разгрузки и вместе со своим уловом вер­нулся в зону. Сдал отловленного. Начальник за бди­тельность премию выписал. А ведь едва не ушел бан­дюга. Его в море не искали. Никто и не подумал, что такое сообразит. Глянули, что все лодки на месте, и давай искать пропажу в зоне. Все знали, что до рейда вплавь никто не решится. Да и голову не видно. Но где зэк? Тут я его доставил. Мокрого со всех сторон. Не повезло гаду смыться!

Егор, слушая охранника, спросил:

— А вдруг какому повезет? Что будет охране и де­журному сотруднику?

— Вам — ни хрена! Разве выговор влепят. А ох­ранника заместо недостающего на шконку сунут до конца жизни. Да так вломят, что смерть подарком по­кажется. Ведь зона строгорежимная! В ней отпетые канают, кому на воле дышать не можно. Но и вашего брата не пощадят потом. Одно такое упущение, и лет пять не жди повышения в звании, продвижения по службе. В нашем деле лучше перебдеть, чем недобдеть. Поэтому, когда дежуришь, не спи, чтоб не про­снуться виноватым.

Егор после того разговора даже не думал об отды­хе на дежурстве, но неприятности все же не избежал.

Прошло время. Одно из дежурств Платонова вы­пало на праздник. Пользуясь укороченным днем, зэки помылись в бане, поужинали и отдыхали в бараках. Все было тихо. Егор перед отбоем проверил, все ли на месте. Не приметил ничего подозрительного, а утром на перекличке не оказалось в строю одного мужика.

Зэки барака плечами пожимали, мол, не знаем, куда делся. Не видели, не слышали ничего. Все указали на Егора, сказав, что он перед отбоем заходил после­дним. Должен знать, куда человек делся.

— Ну, что ж, давайте собаку! Уж она покажет, где он,— побелел Платонов.

Охрана привела овчарку, надрессированную на по­иск и погоню. Та обнюхала личные вещи и обувь про­павшего, пригнула морду к полу, но не взяла след. Лишь когда вывели за порог барака, взвизгнула и пом­чала к свалке за столовой. Там раскопала кучу мусо­ра, под которой увидели зэка. Он едва дышал.

— Кто тебя уделал? — спросил Соколов, нагнув­шись к самому лицу человека.

— Борис. Бадья его кликуха. Он гробил,— донес­лось до слуха.

— За что?

— Бабки отнял, получку. Все до копейки...

— Быстро в больницу его! Бориса — ко мне! Кто нынче дежурил? Платонов? Через полчаса появитесь у меня! — потребовал, разогнувшись, и проследил, как охранники понесли в больницу зэка. Врачу сказал глу­хо,— все силы приложи, но спаси его!

Егор видел, как перекосило лицо начальника, уви­девшего Бориса. Охрана гнала того прикладами от са­мого барака.

Платонов съежился, приметив громадные кулаки Соколова. Лицо его побурело, а глаза из синих стали серыми.

— Куда «бабки» занычил? Колись живо! — рявкнул так, что Борис присел.

— Он мне долг не отдавал,— ответил тот глухо.

— Сейчас проценты получишь! — пообещал Соко­лов и позвал дюжих охранников в кабинет.

Егор сжался в комок. Ему так захотелось домой, к себе на диван или на кухню к женщинам, где все его понимали, уважали и жалели.

Он вернулся в кабинет. Понимал, что уйти с рабо­ты теперь, просто невозможно. Все сотрудники подни­мут на смех. Егор стал просматривать почту, но не смог сосредоточиться ни на одном письме. На душе тоскливо и тревожно.

— Платонов! К начальнику! — слышит за спиной.

Человек побрел, понурив голову.

В кабинете Соколова никого. Лишь полная пепель­ница окурков перед начальником. Александр Ивано­вич глянул на Егора исподлобья.

— Потеряли мужика. Умер человек. В том и Ваша вина имеется, не досмотрели... Обидно. А вот Борис еще десяток таких переживет. Ну, добавят ему срок на выездном суде. Так и что? Этим тюрьма — мать род­ная, не станет переживать. Он на воле больше месяца никогда не жил. А покойник путевым человеком был.

— Чего ж в зону попал? Да еще в нашу?— не поверил Егор.

— За самосуд. Тестя убил. Не без причины. Тот в войну полицаем был. Тут на Сахалине от правосу­дия спрятался. А среди вербованных нашлись те, кто опознал его. Так тот тесть за ружье схватился ночью, решил всю семью извести, пока они властям не до­несли. А Степан его за руку: «Стой! Что задумал?» «Брысь с пути, щенок! Сам разберусь. И не таких гро­бил. Этих и подавно уложу». Оттолкнул зятя, да тот на плечах повис, не дал выйти из дома. Время уже за полночь. А ну ввалится такой к беззащитной бабе с пя­тью детьми, что натворит? Ну, и сцепились в коридо­ре, в темноте. Тесть Степку живого измесил в котлету, но зять не выпустил, вырвал ружье и пальнул в тестя в упор. Тот на месте кончился. Весь коридор брызгами заляпал. Ну, а Степку теща сдала. Привела милицию. Никто не стал вникать в причину, зациклились на фак­те. А тут жена подсказала, что и ее обижал, пускал в ход кулаки. Уже дважды судили его за драки, теперь и вовсе убийцей стал. Так-то и влепили ему десять лет. Никто за Степу не вступился. Адвокат в процессе слабым оказался, не сумел защитить. А он, попав в зону, весь заработок семье отправлял, детям. Их у него трое. Как теперь жить станут? Жена, судя по всему, баба глупая,— глянул Соколов на Егора и обо­рвал себя,— впрочем, зачем я это Вам рассказываю? Случившееся уже не исправить.

— Я проверял, обходил бараки. Все было тихо, даже намека на драку не заметил,— оправдывался Платонов.

— Жизнь всегда уходит тихо. Громкой случается лишь расправа. А чтобы впредь внимательнее были, без наказания не останетесь. Строгий выговор Вам обеспечен. Еще один случай, и Вас выбросят из на­шей системы.

Целых три месяца не получал Егор премиальных, но полоса неудач коснулась в тот год каждого сотрудника.

Зэки, словно озверев от неволи, уходили в бега, сметали на своем пути любую помеху. Соколов увели­чил охрану. В зону привезли матерых сторожевых со­бак. Любая из них, шутя, могла справиться с кем угод­но. Вышки, забор и ограждения держались под посто­янным контролем. Сквозь них даже муха не могла про­лететь незамеченной. И все же зэки не расставались с мечтой о воле и побегах.

Едва отвернулся охранник, зэк уже нырнул в море и, не высовывая головы, плыл, греб к судну, стоявше­му на рейде под погрузкой. Неважно чье оно, глав­ное — добраться. Не удалось уплыть морем, пытались уехать на барже, спрятавшись в коре, между сорти­ментов. Вот так же удалось троим просочиться в Поронайск. Загруженная баржа ни у кого не вызвала подозрений, а когда в зоне хватились беглецов, они уже успели переодеться, позаимствовав у горожан с веревок всю необходимую одежду.

Редко уезжали домой вовремя сотрудники зоны. Чаще привозил их катер с большим опозданием, злых и усталых. В таком состоянии скорее доползти бы до койки и забыться до утра во сне. Но и он перестал быть безмятежным. Все чаще мерещились оскаленные мор­ды псов, перекошенные злобой лица зэков, подкопы под забором, перекусанное проволочное ограждение, сигнальные огни катера, нагоняющего беглецов и со­леная брань из рупора, требующего вернуться.

Егор даже ночью вскакивал от всех тех кошмаров, шел на кухню, выкуривал пару сигарет, радуясь корот­кому домашнему теплу.

— Егорушка, ты хоть на дочку глянь. Смотри, какая она большая! Скоро в школу пойдет. Знаешь, как мно­го стихов и песен выучила? Во дворе ее все любят,— говорила Тамара.

— Уже в школу? Как же так быстро? Вчера роди­лась, а завтра учиться?

— Растет егоза! Ох, и упрямая! А озорная, хуже мальчишки,— добавила теща.

Егор подходит к постели дочери, гладит крутые куд­ряшки. Оля на миг открывает глаза, улыбается отцу и снова засыпает.

— Я обещала дочке, что ты скоро отведешь нас в кино или в театр,— заглянула в глаза жена.

— Милая моя девочка! Как был бы рад выполнить твою просьбу, но я возвращаюсь с работы уже к пос­леднему звонку. Устаю так, что ни одного фильма не увижу, засну в зрительном зале, и тебе будет неловко. Если хотите, сходите без меня,— просил Егор.

— Еще чего! Я ей пойду, свиристелке! В кино захо­телось. Иль позабыла, что замужняя? Иль в доме те­левизора нет? Садись и смотри, чего хочешь. Почему в кино нужно переться? Еще в театр настропалилась. Нешто дурные деньги завелись? Лучше мужику костюм справь! В чем ему по твоим киношкам бегать? Все в том костюме, в каком с тобой регистрировался! Так ить совестно. Сколько лет прошло? Ты как короле­ва одета, а он все с голой задницей. Разве такое мыслимо? И как терпит? Весь обносился, оброс. Если я его под руку возьму, все поверят, что он дед мой!

Егор от такого комплимента мигом в ванной зак­рылся. Мылся, брился, чистил зубы, стриг ногти. Вы­шел сверкающий.

— А все равно в моих тапках! — заметила теща и укорила дочь,— до сих пор пижаму мужику не купи­ла. Срамотища единая!

Теща всегда поддерживала Егора. Дочку ругала, высмеивала, не щадя. Не любила и двух ее подруг, приехавших в Поронайск из Благовещенска почти одно­временно с Тамарой.

— Че на их глазеешь? Ты — замужняя, они — оди­ночки. Нет меж вами общего. Что у холостячек на уме? Мужики и тряпки!

— Мам, они — прекрасные врачи, серьезные девуш­ки. Не хотят выходить за первого встречного. Разве можно осуждать за это? — урезонивала Тамара мать.

— Да пошли они в задницу! Какое мне дело до чужих баб? Но и ты с ними не смей вязаться. Не по­зорься! Глянь на них: мимо этих непутяг дворняги про­скакивают, краснея до самого хвоста, закрыв глаза ла­пами. Или неправду говорю?

— Мам, не надо лишнее наговаривать!

— Чего? Это я брешу? Да как смеешь перечить? У твоих подруг все исподнее наружу. Трусы и лифчик на виду. К чему юбки, которые сраки не прикрывают? Даже сиськи поверх кофт лезут заместо воротника! Срам единый! На голове - воронье гнездо! Какой путний мужик на них глянет? А коль увидит, со страху до ночи не дотянет! Не приводи их в дом! Сама с ними рядом не появляйся, совесть поимей! — кипела теща.

Но Егор не обращал внимания на брань Марии Та­расовны. Он знал, тещу не переспорить. Да и зачем? Она была прекрасной хозяйкой, заботливым и любя­щим человеком.

Так повелось с самого начала, что теща стала ма­терью на двоих. Она никогда не натравливала дочь на зятя, всегда защищала его и жалела, понимала Егора без слов каким-то особым чутьем.

Случалось, сядет он к столу угрюмым, молчали­вым, Мария Тарасовна подойдет сзади, обнимет за плечи и скажет: «Пора мне на работу, вместе с тобой на зону. Хочь поваром иль уборщицей. А может этим, зашибалой. Уж я навела б там порядок. Не дозволила б тебя обидеть никому. Гольными руками промежности выдрала б любому, кто посмел бы косорыло глянуть! Других в лифчике задавила б как блох. Ну, совсем извели урки нашего Егорушку. Какой красавец был, а что осталось? Уши да нос! Ноги, и те заплетаются, хребет в коромысло согнулся. Штаны с задницы спол­зают вместе с трусами, рубаха ровно на чучеле мота­ется. Срам единый! От тебя бездомные коты в страхе разбегаются. Поди, ваши бандюги здоровей и лучше выглядят. Совсем смордовался на работе. Ну, разве это дело целыми днями ни сна, ни покою не знать?

В выходные она подолгу не разрешала будить Его­ра, давала выспаться, отдохнуть. Баловала пирогами, всяким вареньем и все грозила завалиться к Соколо­ву, надрать уши за Егорушку.

Теща сама ходила в школу на родительские собра­ния. Когда услышала от классной руководительницы, что Оля плохо ведет себя на уроках, возмутилась и пригрозила, что ощиплет учительницу как курчонка, если та будет брехать на внучку, что лучше Оли нет в свете ребенка, и обижать ее никому не дозволит.

Уходя с собрания, так грохнула кулаком по столу, что классная руководительница поверила в каждое слово.

Егор в школу не ходил. Мария Тарасовна сама управлялась. Но, возвращаясь домой, все чаще узнавал, что жена ушла с подругами в кино или театр.

Он верил Тамаре и спокойно ложился спать. И лишь теща оставалась на посту, она охраняла семью до пос­леднего. Когда возвращалась дочь, Мария Тарасовна налетала на нее фурией. Обзывала и грозила так, что никому другому не простила бы Тамара и одного тако­го слова. И все ж не удалось теще сберечь семью.

В тот последний вечер жена призналась, что раз­любила Егора, что он очень изменился, перестал быть интересным, нежным, совсем забыл о ней как о жен­щине и живет так, словно кроме работы ничего не су­ществует, Да, он все деньги приносит в семью, не остав­ляя себе заначников. Но не только его карманы оста­ются пустыми, в душе тоже ни теплинки, сплошной холод, одна зима. В семье даже от его голоса отвык­ли. А ведь так не должно быть, и всякий в доме дол­жен знать тепло и заботу, а не только он, взрослый человек, переставший быть мужчиной.

— Я не хочу обидеть или упрекнуть. Может, сама не достойна другого отношения к себе. Я не изменила тебе телом, но душою уже отошла и живу совсем дру­гой жизнью. Не обессудь, но не смогу жить с тобой по- прежнему. Слишком долго ждала, когда меня увидишь и поймешь. Прошли годы, они навсегда потеряны для нас. Мы потеряли друг друга, проглядели, когда ушла любовь. Она уже никогда не вернется к нам. Не ругай и не кляни. Давай расстанемся по-человечески, ведь истерика и оскорбления ничего не исправят, лишь ос­тавят неприятный осадок в памяти. Я этого не хочу. Мне есть за что уважать тебя. Давай расстанемся друзьями,— предложила Тамара спокойно.

— Я и не хочу скандалить. Любовь наручниками не удержать. Если ушла она, придется смириться. Но ты уверена, что сумеешь наладить судьбу с другим человеком и в случае неудачи не запросишься ко мне? — спросил Егор.

— Вот этого никогда не случится. Я предпочту оди­ночество. Все обдумано, и этот вариант тоже.

Когда дочь и теща отказались уйти от Егора, Тама­ра села на диван как оглушенная: такого поворота не ждала. Она молчала, смотрела в пустоту, потом вы­дохнула колючий комок, стала собираться. Егор спо­койно помог ей, ни слова упрека не сказал. Он застег­нул чемоданы, даже босоножки принес из прихожей. Достал из шифоньера в прихожей песцовую шапку жены, подал. Когда предложил деньги, Тамара покрас­нела:

— Егор! Ты, наверное, никогда не любил меня. Так спокойно провожаешь, будто уезжаю в командировку, на время, а ведь расстаемся навсегда и больше не увидимся...

— Что ж делать? На колени перед тобой встать? Смысла не вижу. Да, я люблю, но тебе потребовалась перемена или новизна... Это, знаешь, все равно, что человека все время кормить одними тортами. Вкусно, но со временем приходит пресыщение, и обязательно захочется черного хлеба. Я слишком жалел тебя и берег. Наверное, стоило быть погрубее и не дрожать над каждым твоим шагом, не верить тебе больше, чем самому себе. Ты не только наказала, но и проучила. Никому в жизни больше не поверю! Ты увозишь с со­бой и мою душу. Не только я, оба будем за это нака­заны. Тебя замучают сравнения. Поверь, многие будут в мою пользу, и не раз пожалеешь о сегодняшнем дне. Может, не скоро такое случится, но не минет. Я через какое-то время тоже успокоюсь, забуду и не захочу твоего возвращения. Впрочем. К чему эти увещева­ния? Ты рядом, но уже далеко и совсем чужая...

Тамара взяла чемоданы. Внизу ее уже ожидало такси. Машина вскоре отъехала, а Егор все стоял у окна.

— Прости, сынок, что не сумела вырастить дочку. Заместо человека выходила сучку. Исковеркала она твою судьбу, на всех наплевала, не остановилась, не послушалась, Как жить теперь станем? Как в глаза тебе смотреть буду? Ума не приложу,— плакала Ма­рия Тарасовна.

— А ничего, не пропадем, мать! Мы друг у друга имеемся! Это немало! — потрепал тещу по плечу и до­бавил,— мне не в чем упрекать Вас, Мы все слишком любили ее.

Егор бросился к двери, когда раздался звонок. На пороге стоял Соколов.

— Я к тебе на минуту по делу,— вошел человек торопливо и только теперь заметил растерянность хозя­ев,— наверное, спать легли, а тут я поднял,— сконфу­зился гость.

— Да при чем тут Вы! Тамара от нас ушла,— раз­вел руками Егор.

— Как это ушла от вас?

— Насовсем бросила...

— Как сучка к другому хахалю сбегла! Срамотища единая! — выглянула из спальни Мария Тарасовна.

— Держись, Егор! Это еще не крушение! Баб на свете больше, чем грязи. Стоит с одной мартышкой расстаться, вторая макака на плечи повисла. Хочешь на время в женской зоне поработать? Ох, и отведешь душу! Там бабы на любой вкус и спрос. Кстати, непо­далеку от Поронайска. Я туда по делам ездил. Только вошел в барак — бабье облепило. Сам знаешь, меня с моим пятьдесят шестым размером свора овчарок за­валить не сможет, не одолеют. Тут же вякнуть не ус­пел, как оказался на шконке и, главное, уже без шта­нов. На меня, еще на живого, куча баб навалилась. Щупают, тискают, гладят, целуют, и всякая к себе тянет поближе. Вместе с головой норовят проглотить. Руки, ноги держат намертво. Не то крикнуть, дышать нечем. Хочу встать, да куда там! Будто в плен к запорожцам попал. Ну, думаю, конец: растерзают в клочья. Хотел их раскидать, да где там! Бабы кучей одолели. А ка­кая-то блажит: «Девки! Да у него точно как у мого Мишки! Этот бес с целым бараком шутя справится! Становись в очередь, оголтелые! А то валяем его дарма, нехай нас порадует». «Иди ты с очередью! Я первая! Вишь, он — в моих «граблях»! Никому не отдам!» — вопит вторая. Пытался им сказать, кто я есть. Слушать не захотели. Скопом лезут, внаглую. Целиком раздели, виз­жат, орут, друг дружку тянут от меня, чтоб самой за­лезть, и все уговаривают добром покориться, иначе, мол, замок на яйцы повесим и будем пользовать, пока живой. И приволокли амбарный. Я как увидел, понял, что бабы не шутят. Рванул так, что макаки во все сто­роны разлетелись. А тут и охрана двери вынесла, ста­ла баб из брандспойта поливать. Мне тоже перепало да так, что до утра отогреться не мог. Но теперь в ба­бью зону без своей охраны ни ногой. До сих пор себя ощупываю, вправду ли целым вырвался, или нащипа­ли из меня сотню «соколят»? Ох, и борзые! Таких на волю выпусти, они весь город, каждого мужика понасилуют. А я, выходит, вовремя к тебе! В женскую зону начальник спецотдела срочно требуется. Их на пен­сию уходит.

— Доконали зэчки, укатали? — усмехнулся Пла­тонов.

— Не-ет! Мужик там много лет отпахал, весь «положняк». Он в бараки не совался.

— Знал, что его там ждет...

— Ну, можешь на время пойти, пока постоянного найдут. Сам знаешь, начальником спецотдела не каж­дого поставят. Надо, чтоб он всем требованиям отве­чал. Мало быть хорошим спецом, но и в соблазн не впасть, не пить.

— Александр Иваныч, с чего решили от меня отде­латься? В чем я провинился? Или все еще считаете «котом в мешке»? — не выдержал Егор.

— Чудак ты! Там зарплата вдвое больше, чем у нас. А у тебя — сложности. Да и на целую Томкину зарплату доходы поубавились.

— На нее уходило куда больше, чем она получала. Материально нынче лучше будет.

— Вообще-то ты прав! Баба — первый разоритель. Редко какая из них бережлива! В основном, сластены и тряпочницы. Исключений нет! Разные у них только пороки,— вздохнул Соколов и спросил,— так я тебя уго­ворил?

— Нет. А почему именно меня посылаете?

— Посылают знаешь как? Ну, то-то. Тебя рекомен­дую! Других нет достойнее. Сам видел. У меня стари­ки. Каждому до пенсии не больше трех лет. Куда им в бабью зону, если они со своими благоверными не справляются. С тобой все иначе. К тому ж я не темню: не захочешь там пахать, вернешься на свое место. С великой радостью примем. Ни для кого не секрет, что в нашу систему отбор людей особый. Соблазнов много, да и опасностей больше, чем блох у овчарки. Потому и не хотят к нам люди. Оклад мал — спрос большой. Слишком высокие требования — очень мно­го запретов. Нет выходных и праздников. Вся наша жизнь как у зэков проходит в неволе. С малой разни­цей. Жизни мы не видим. Так или нет, Мария Тарасов­на? — глянул на приоткрытую дверь туалета и громко захохотал.— Женщины в любом возрасте остаются са­мими собой, и любопытство присуще каждой! Да, еще вот знай: тебя в женскую зону областное начальство рекомендует. Я здесь ни при чем! Они так решили. Не отказывайся. Это начало карьеры. У нас эту должность пока дождешься, пора будет самому на пенсию ухо­дить. Понял? Тут все готово!

— А кто там начальник зоны?

— Достойный человек! Я его давно знаю. Кремень, не мужик! Всегда держит свое слово и в пакостях не замечен. Подчиненные его уважают. Вот ты его уви­дишь, никогда не заметишь, что он — на протезах! С девятнадцати лет без ног. В войну на мине подо­рвался, в Афгане. А держится как на своих родных ногах и не ноет, не жалуется. Содержит семью: двоих своих детей и двух внуков. На всех его тепла хватает, никого не обижает и не забывает. И родни у него мно­го, и друзей. Все уважают Федора Дмитриевича Кась­янова. Зэчки с ним считаются, никогда не хамят.

— У него тоже морская граница есть?

— Имеется. Только его бабы в самой зоне вкалы­вают. Робу шьют для военки, на лесоповале не упира­ются. Без них мужиков хватает. Потому побегов нет. Во всяком случае я не слышал, чтобы Касьянова за это щучили. Да и зона его покрепче, получше нашей. На кухне — бабы. Чистота и порядок повсюду. Готовят не­плохо. Уверен, тебе понравится. И, хотя неохота от­пускать, все ж привыкли за годы друг к другу, пожелаю удачи на новом месте. Как бы оно не сложилось, нас не забывай. Звони, приезжай, навещай. Завтра у нас выходной, а послезавтра приедешь сдать дела. Не кому-то конкретному, нет тебе замены, не дали. Про­сто твою загрузку разделим на всех.

— А где эта зона находится? — спросил Егор.

— В семи километрах от Поронайска. Тебе позво­нят и приедут за тобой. Будут возить на машине на работу и с работы. Каждый день как начальника...

— Зато в «воронке»,— отмахнулся Егор.

— У нас и того нет! — нахмурился Соколов.— Тебе сейчас эта перемена кстати. Закрутишься в делах, в работе, быстрее Томку из души вытряхнешь. Они с моею в последнее время разругались вдрызг. Даже не здоровались. Уж не знаю, что за кошка меж ними проскочила? Женщины! Нам их не постичь. А ты бери себя в руки и за дело. Некогда нам комплексовать и печалиться. Жить надо, чтоб радовались те, кого мы произвели на свет!

Когда Александр Иванович ушел, из туалета выш­ла теща. Все время, что Соколов с зятем сидели на кухне, Мария Тарасовна слушала их разговор, сидя на унитазе, боясь пропустить хоть одно слово.

— Поздравляю тебя, Егорушка, теперь начальни­ком сделаешься. Никто не будет помыкать тобой,— женщина даже не стала скрывать, что подслушивала.

— Да, если все сложится, даже зарплата станет вдвое больше. И никаких морок с катерами, К началу работы и домой приеду спокойно. Никакого гада не нужно вытаскивать из моря. В новой зоне форму шьют, не вкалывают на лесозаготовках. Вдобавок там хоро­шая охрана, известная на всю область. В ее работу мне не соваться. Основной заботой станет почта и по­рядок с документами. Так это неново и несложно.

— А баб не боисся? Они вон какого медведя, как Соколов, чуть не осрамили. Это ж надо! Бабы мужика завалили! Я, слушая, чуть в толчок не провалилась со страху. Ох, и работа ваша проклятущая! Везде с оглядкой. Не побьют, так понасилуют! А то и хуже! Самое обидное, что ни за что и не спросясь.

— А кто спрашивает, когда морду бьет? — рассме­ялся Платонов.

— Может, остаться на прежнем месте?

— Нет, мам. Эта работа особая. Туда областное начальство посылает не без своего умысла,— вспом­нилось кстати, что начальник женской зоны не только фронтовик, но и ходит на протезах.

«Может, меня прочат в будущем на его место?» — стукнуло в голову

Мария Тарасовна села напротив зятя, подперев щеку кулаком.

— Чем завтра займешься? — спросила Егора.

— Поведу вас в цирк. Давно не были на представ­лении. Нужно всем отдохнуть, встряхнуться и вспом­нить, что на каждую беду по радости отпускает сама жизнь, только нельзя этот шанс упускать. Нужно пользо­ваться всем, что дарит судьба.

Оля, узнав о предстоящем походе в цирк, мигом ожила, повеселела, заранее достала платьишко, в кото­ром решила провести выходной. Лишь иногда, глянув на Тамарино кресло перед трюмо, девчушка закусыва­ла губы, чтоб не разреветься. Ей было обидно, что мать так легко променяла ее на какого-то «хахаля».

Она еще долго не могла простить матери этого пре­дательства, но время глушило боль. Домашние стара­лись не вспоминать о женщине, покинувшей семью.

Егор, казалось, тяжелее всех перенес расставание с женой. Он часто вставал ночами, выходил на балкон и курил, пользуясь одиночеством. Себе задавал один вопрос: «За что?»

Ведь вот другие били жен, все время изменяли им, пропивали половину зарплаты, заботились только о себе. И от них не уходили, не бросали жены, жале­ли, поднимали пьяных из луж и грязи, вытаскивали из драк, отнимали у милиции, отмывали, отчищали и про­должали любить. Сколько выплакали и пережили те бабы, не счесть их горестей. Редко какая решалась уйти от пропойцы. Мучились до конца жизни, сцепив зубы, несли свой крест молча, не жалуясь на беды.

Тамаре не на что было сетовать. Разве на недоста­ток внимания? Но и к себе Егор ничего не требовал. Уж какие там сентименты, если, домой вернувшись, чуть не падал от усталости. Был плохим мужчиной? Может быть... Но до того ли, если, вымотавшись за день, даже забывал, зачем спит в постели вместе с женой? Да и женаты были не первый год, поугасли пыл и страсть, успокоилась плоть.

Егору вспомнилось, как однажды на Новый год Та­мара удивилась. Пошли они в гости отметить празд­ник. Жена ни минуты не сидела, танцевала со всеми мужчинами компании. Платонов не только не прирев­новал ни к кому, даже не оглянулся в ее сторону ни разу, не нахмурился, не сказал ни слова. Женщину задело такое равнодушие. Она спросила: «А разве ты меня ни к кому не приревновал?» «Зачем? Как бы ты не флиртовала, домой пойдешь со мною. Да и себя не уронил, знаю себе цену, не поставлю вровень с теми отморозками. Они — лишь на миг, но ведь все празд­ники быстро заканчиваются, а жизнь продолжается. Пусть в ней не случится горькое похмелье. И тут я по­лагаюсь на твои ум и порядочность».

Тамара согласно кивнула, но в последующие годы так и не сумела вытащить Егора ни на какую вечерин­ку, ни в одну компанию. Муж отказывался наотрез, и женщина была вынуждена оставаться дома.

Случалось, летом звала его на море провести без­думно выходной. Несколько раз, взяв дочку за руку, Платоновы уходили подальше от всех. Там разводили маленький костерок, варили кофе, пили, восторгаясь ароматом, купались нагишом. Оля строила песочные замки. Короткая сказка детства! Как были счастливы они в то время, как скоро оно закончилось...

Глава 2. ЖЕНСКАЯ ЗОНА


Мария Тарасовна весь вечер готовила зятя к пред­стоящему дню. Вычистила, отгладила форму так, что та смотрелась как новая. Ботинки сверкали зеркаль­ным блеском, на них — ни пылинки. Рубашка—сама свежесть и на галстуке — ни одного пятнышка. Самого Егора она уговорила отлежаться в ванной, потом про­следила, чтобы тщательно почистил зубы и побрился. Оглядела зятя придирчиво, покрутила во все стороны:

— А ногти забыл! Гля, какие запущенные, как у де­ревенского мужика.

— Зачем мне этот лоск? Я — не на праздник, на работу собираюсь. Вы же словно к свадьбе готовите. Что, если впрямь какая-нибудь мартышка прицепится? Бабы любят, когда им пыль в глаза пускают,— смеялся Платонов, подмаргивая в зеркало самому себе.— А ведь не так уж плох, не все растрачено бесследно! Осталось, на что глянуть,— рассмеялся и добавил,— только глянуть, но не попользоваться.

Утром у его дома просигналила машина. Егор от­крыл дверцу и когда глянул на водителя, увидел, что сидит рядом с молодой симпатичной женщиной.

Когда разговорились, удивлению не было предела. Егор смотрел на бабу в упор, не веря в услышанное.

— А чему так удивились? Я — не единственная! У нас хватает расконвоированных. Сами посудите: ну, куда мы денемся отсюда? С Сахалина нам не сбе­жать, тем более — из Поронайска! Мы здесь почти все местные.

— За что осуждены? — поинтересовался Платонов тихо.

— За растрату. Продавцом в деревенском магази­не работала. Там мы все друг друга знали. Иногда приходилось выручать людей, давать харчи под зарп­лату. Как иначе? Ведь друг друга с рождения знали. Один — сосед, другой — кум, иные — с детсада одно- горшечники. А тут — ревизия! Не все успели долг вер­нуть. Вот и накрылась на срок за пятьсот рублей,— шмыгнула носом Иринка, прибавив коротко,— три года влепили. Еще год остался.

— Семья у Вас есть? — поинтересовался Егор.

Все как у людей: и родители, и дом, и хозяйство.

Никогда не думала, что так случится. Мне судом за­претили в торговле работать. Да я и сама не пойду ни за что!

— А чем займетесь на воле?

— Буду старого бугая возить, нашего председате­ля. Зато и голова болеть не будет,— чертыхнулась де­вушка, резко затормозив, и громким сигналом спугну­ла из-под колеса заснувшую свинью.

— А далеко живут Ваши родители?

— В двух километрах от зоны. Может, заедем, хоть молока попьем? На стариков гляну...

— Только быстро. Я Вас в машине подожду. На работу нельзя опаздывать.

Ирина и впрямь не задержалась. Вскоре вышла из дома с банкой молока и, поставив ее на заднее сиденье, приветливо помахала рукою пожилой паре, проводившей дочку со двора. Та легко, по-кошачьи, заскочила в ма­шину и через пяток минут затормозила у ворот зоны.

— Заждались мы Вас! Целый месяц Соколова ула­мывал отправить Вас ко мне. Никак не соглашался. Оно и верно, с кадрами теперь у всех туго,— началь­ник женской зоны предложил присесть напротив.

Он знал о Егоре почти все, а потому вопросов за­давал мало. Всматривался, вслушивался в ответы и в конце разговора сказал Платонову:

— Не обольщайтесь, что у нас женская зона. Ра­ботать у нас сложнее, чем в мужской. И дело — не в побегах. Тут особо не слиняешь. Все местные отбы­вают сроки: тут же сыщем. Трудности другие. Порою в семье с одной женщиной не ладят, а у нас их — много. Всякая — загадка. Одна —человек что надо, на воле такую не сыщешь, другая - пули на нее не жаль, всю обойму всадил бы в упор. А попробуй такой хоть слово скажи, с макухой отделает, да так, что батальону мужиков мало не покажется. Знайте, наш контингент зэчек особый! Соврать, прикинуться, оскорбить, спод­личать и подставить ничего не стоит. Такое шутя, игра­ючи утворят. А уж высмеять — хлебом не корми. Но попробуй их задеть! Любую! Сворой налетят. Так что не пытайтесь и не рискуйте. И еще: никогда не встре­вайте в бабью драку, не пытайтесь растащить. Вызы­вайте охрану и держитесь подальше от дерущихся! Я прошу последнее запомнить особо! — глянул на Пла­тонова Федор Дмитриевич.

— Эй, чумарик! Чего с женщиной не здороваешь­ся? Иль ослеп? А может, язык жопа проглотила рань­ше времени? Так я его выдерну живо и заставлю тре­паться, как положено! У нас здесь все козлы воспитан­ные. Особо со мной! Вот приходи вечером в баньку, попарю всего по косточкам. Души согреем, пообщаем­ся. Я после восьми свободная от дел. И найти меня просто. Спроси Серафиму, прачку, любой покажет, где канаю. Тут два шага, не пожалеешь! Тебя-то как зовут?

— Женат я, Серафима. Много лет уж не знаком­люсь с женщинами. Не обессудь,— хотел пройти мимо.

— Я ж тебя не насовсем. На ночку заклеить хочу. С жены не убудет. Она всяк день с тобой. Должно ж и мне что-то обломиться.

— Не могу так, не изменяю ей.

— Чего? Ты че, с погоста смылся? Только они не отрываются с другими бабами! Все живые — кобели как один! Иль брезгуешь зэчкой? Так твоя не лучше меня. Приходи, увидишь, потом сам не захочешь другую!

— Серафима! Я не спорю, ты — красивая женщи­на, но у меня есть другая! — пытался обойти бабу. Но та подошла ближе, загнала Егора в самый угол.

— Симка — сучка! Отстань от человека, отвяжись от него, покуда не вломила! — появилась в коридоре водитель Ирина.

— Отвали! Не мотайся меж ног! Не то как вломлю за помеху, ничему не порадуешься. Мой он! На ны­нешнюю ночь никому не отдам! — повернулась к Его­ру, но тот сумел ускользнуть и торопливо шел по кори­дору, боясь, что баба, нагнав, вцепится в него течкующей сучкой. Но та лишь взвыла вслед,— эх, ты, чмо поганое! Смылся как падла, а еще мужиком себя счи­тает, облезлый сверчок! Погоди, в другой раз встречу!

Егор до самого вечера не выходил из кабинета, боялся взглянуть на сотрудниц отдела, чтоб не услы­шать подобное Симкиному.

— Как Вас зовут?

Егор вздрогнул, услышав голос совсем рядом, огля­нулся. Пожилая женщина смотрела на него поверх оч­ков. Она назвалась Надеждой Павловной и спросила, узнав имя:

— Кто Вас напугал, что сидите мышонком, вдавив­шись в стул? Даже в туалет не выходите.

— Меня в коридоре поймали. Серафима...

— A-а, наша прачка! Ну, эта может любого попри­жать. Как она здесь оказалась? Ведь Касьянов запре­тил ей настрого появляться тут. Я ее с полгода не видела. И надо ж, опять просочилась,— вдруг все ус­лышали шум в коридоре, выглянули.

Две здоровущие охранницы гнали по коридору Се­рафиму. Пинали тяжелыми ботинками в бока, в зад, вламывали кулаками по спине:

— Шмаляй вперед, сука!

— Так уделаем, забудешь, что такое мужики!

Но Серафима увидела Егора.

— Вот он, мой красавец! — бросилась напролом.

Охранницы успели поймать бабу, свалили на пол, пинали нещадно, материли грязно. Одна из них, огля­нувшись на Егора, цыкнула:

— Закрой двери! Чего уставился?

— Он — новенький,— одернула вторая.

— А мне по хрену! Нечего нам мороки прибав­лять!— рванула Симку с пола и погнала на выход, кляня зэчку и весь белый свет.

Егор, принимая дела, задержался допоздна. Уже все сотрудники уехали, когда ему принесла ужин жен­щина и, тихо присев на край стула, ждала, когда чело­век поест, чтобы унести посуду.

— Вы не спешите, ешьте спокойно. Ирина не рань­ше чем через полтора часа воротится. А мне и вовсе торопиться некуда,— подала голос.— Это за Вас Сим­ку в «шизо» кинули?

— Не знаю. Слышал, что ей запрещали тут появ­ляться, а она снова пришла.

— Дурная! Как увидит мужика, мозги теряет. Бо­лезнь у нее какая-то.

— А за что она села? — спросил Платонов.

— За блядство! Всю деревню мужиков меж собойпоссорила. Что ни день — драки из-за нее. Была бы путной, с одним жила бы, так ей мало было. Уж и ле­чили ее, и изолировали, и голодом морили. Ничего не помогло. Коль нет живого мужика рядом, она его нари­сует. И кобенится перед ним, и целует как натурально­го. Вон у нее в бане вся печка и лавки измалеваны. На стенах и дверях живого места от них нет. Всякие, раз­ного калибра со своими именами, рожами и прочим мужичьим.

— Жила бы она лучше в своей деревне,— отозвал­ся Егор, поев.

— Куда там! Двоих мужиков из-за нее убили. Она тому виной.

— Ее тюрьма не исправит.

— Знаем, но что делать? У этой бабы — своя беда. Ведь не родилась такой. Хорошей была. Только имелись в ее деревне два дурака, подпаски. Здоровые бугаи. Никто на них не обращал внимания, ни девки, ни бабы. А природа подперла придурков. Вначале к своей козе пристраиваться стали, да маманя увидела, коромыслом обоих выходила. Да так, что глаза через уши чуть не повыскакивали. Пригрозила обоих в дурдом сдать до конца жизни. Присмирели. А через время снова бзык на них нашел. Туг, как назло, Серафима корову в стадо пригнала. Ей тогда лет восемь было, не больше. Бабка проспала пастуший рожок и опоздала выпустить корову, попросила внучку отогнать в стадо. И только девка хоте­ла возвращаться, эти двое дебилов скрутили, уволокли в лес. Там изнасиловали девчонку. Она чуть живая в избу приползла. Уже думали, что помрет ребенок. Нет, выжила. А с дураков какой спрос? Ну, сыскал их отец Серафимы, вломил от души, да брат добавил с дядь­кой. Выбили им зубы, сломали несколько ребер. А тол­ку? Девке здоровье не вернешь! Засел у нее какой-то пунктик, и вскоре Серафима стала портиться. Сдела­лась дуркой как и те насильники! Будто дурью зарази­ли. Сама не рада той беде. Но куда от нее денешься?

— Насильников не судили? — удивился Егор.

— Они — узаконенные дураки, со справками. С са­мого рождения. Таких не судят.

— А в детстве ее лечили?

— Милый, в деревне легче десяток здоровых сде­лать, чем вылечить больного. Это ж надо в город вез­ти, к врачам, покупать лекарства. А за какие шиши? Вот и лечили девчонку домашними средствами. Отец вожжами бил до обмороков, мать — каталкой, бабка — крапивой, брат — ремнем. Серафима всякого натер­пелась и навидалась. Упустили девку дома, так и ос­талась утехой деревни.

— Семьи у нее нет?

— Кому нужна?

— Обидно! Два дурака жизнь поломали.

— Ой, Егорушка! Эти хоть дураки, что с них взять? А скольких женщин нормальные мужики дурами сде­лали? А в тюрьму сунули? Сами с другими бабами открыто в своем дому живут. Детей старики той первой жены растят. Коли отказались, недолго думая, по при­ютам раскидали. Пока баба отбудет срок, собери их потом, сыщи попробуй. А если грамотешки нет, то и вовсе пропала жизнь. В свою избу не дадут воротить­ся. Родителей из нее повыкидывают, а управу на них не найти! Нынешние мужики — сплошь прохвосты! Вон мой отец за пять кило муки мамку властям сдал. Она пекарем работала. Ей и дали пять лет. Нас трое сирот осталось. Всех из избы выкинул как щенков прямо на снег, босиком. Родных не пощадил. Мне тогда шестой год шел. Свои деревенские сжалились, разобрали по домам, приютили. А отец новую бабу приволок с со­седней деревни: свои не смотрели на него, человеком не считали. А новая баба вовсе бесстыжая: мамкину одежу носить стала, да еще похвалялась, что папаня ей все подарил. Ну, мы все трое в колхозе смалу ра­ботали. Кто где приткнулся, кого куда взяли. И через пять лет подарил нам колхоз новый дом. К тому вре­мени мать с зоны воротилась. Все вместе жить стали. Братья, старший и средний, в армию пошли, да так и остались в городе. Я с мамкой жила. Замуж идти отка­зывалась. А ну такой, как отец, попадется — всю жизнь изгадит! Боялась одного, случилось другое. Папаня и впрямь заявился к нам. Я только с дойки воротилась утром, он и закатился. Враз к матери, мол, давай забу­дем все плохое и помиримся, воротишься в свой дом. А этот дочери останется. Может, она себе мужика сы­щет? Я как хватила его за шиворот, с избы поволокла. Вытащила на крыльцо и матом выходила перед всей деревней. Испозорила как хотела. А он, уходя, сказал мне: «Всякую гадость свою вспомнишь. Уж как в этот раз тебя проучу, черти в аду дрогнут от жути!» Я не поверила. У нас с мамкой корова имелась, аккурат на тот момент стельная. Вот-вот опростаться должна была. Мы с мамкой ее по очереди караулить выходили в са­рай. Так-то я выскочила, у коровы потуги начались. Присела возле нее, слышу, кто-то к нам в дом идет. На крыльцо зашел, но не стучится. Я дверь сарая приотк­рыла, глядь, папаша бензином стены дома и крыльцо поливает. У меня в глазах потемнело. Схватила вилы и к нему. Насквозь пропорола мигом. Уж как получилось, сама не знаю. А он дергается, хочет спичку зажечь, чтоб дом подпалить, да ничего не получается. Руки отказа­лись слушаться, боль одолела. Зато как кричал, поды­хая, хуже зверя рычал, крыльцо грыз зубами и все клял меня... Ну, да последний год остается. Скоро домой, к мамке. Больше нам никто не помешает,— вытерла концами платка мокрые глаза. Оба услышали протяж­ный сигнал машины.— Вот и Ирина приехала за Вами. Поезжайте домой с Богом! Простите, коли что не так,— женщина встала и скрылась за дверью.

На следующий день Егор знакомился с почтой, по­ступившей в зону. Писем пришло очень много, и Пла­тонов понял, одному не справиться. Сотрудницы от­дела быстро разделили всю корреспонденцию, но и оставшееся завалило весь стол. Человек читал пись­ма, не поднимая головы.

«Милая доченька! Как тяжко нам с отцом без тебя! Ждем не дождемся, когда освободишься и воротишь­ся в дом. Все из рук валится, ведь мы вовсе ослабли. И на что сдался тебе этот хромандыля Тишка? На что его так отделала? Ить он в больнице опосля суда над тобой еще три месяца валялся. Врачи сказывали, будто его ноги с жопой никак срастаться не хотели. Так он, окаянный, даже срал под себя. Во до чего испаскудился пес шелудивый. Нынче уже другой приемщиком молока на вашей ферме работает и пока не отворовывает молоко у доярок. Боится, каб ему не перепало от них как Тишке от тебя. Бабы на ферме хорошо полу­чать стали и жалеют тебя. Велели приветы от всех передать: и от скотников, и от коров. По тебе скучает всякий, даже Данилка-кормозапарщик. Тот про душу заговорил, сказал, что поговорить ему стало не с кем. Коров твоих подменной доярке дали, но временно, до твово возврата. Скотина не слушается ее, по тебе ску­чает. Вот и поверь, что мозгов не имеют. Оно хоть и немного тебе сидеть осталось, а ждать каждому тяж­ко...» — читал Егор письмо. Он положил его на стопку, отметив, в какой барак передать.

«Мамочка милая! Я каждый день считаю, сколько осталось до встречи с тобой! Ты про меня не бойся. Учусь хорошо. Двоек вовсе нет, а троек совсем немно­го. Может, потому что во двор перестал ходить. Соседи обзывают, а пацаны дразнят. Со всеми не передерешь­ся. Вот и сижу дома вместе с котом. Бабушка его при­несла мне в друзья, чтоб не скучно было одному. Мы с Васькой даже разговариваем. Он бабку зовет мамой, а меня — гадом. Не знаю, за что. Сам так придумал...

...Мама, куртку, которую ты свистнула для меня из палатки, у нас забрали. Еще при тебе, но бабуля купи­ла точно такую. И я теперь хожу в ней в школу. А чтоб легче прожить, я в рекламном бюро работаю, расклеи­ваю на столбах и заборах листки, бюллетени, плака­ты, информацию всякую. В месяц получаю тысячу, а иногда и больше, если работы невпроворот.

Мам, а я отплатил бабе-продавцу из палатки, из-за которой посадили тебя. В тот день пошел сильный ли­вень, и мы с базарными пацанами сорвали брезент с ее палатки. Баба чуть не усралась, не зная, что де­лать: догонять улетающий брезент или спасать товар? Ох, и много шмоток у нее в тот день увели воришки. А я радовался! Так ей и надо! Ведь из-за нее без тебя остались. Пусть и она плачет как мы, каждый по своей потере...»

«Что ж, прав мальчишка! С детства должен отста­ивать свое. Иначе не состоится из него путный му­жик!»— улыбался Егор, уважительно погладив пись­мо, словно пацана по плечу. Поставив номер барака, положил на стопку конверт.

«Аленушка! Как долго тянется время! Кажется, веч­ность прошла со дня последнего свидания. Ты все не веришь, а у меня никого нет. Отшибло вконец, что было! С Надькой даже не здороваемся. Она тогда и впрямь впервой заявилась и сиганула на меня. Не удержался. Сам не знаю, как все получилось? Увидел тебя у по­стели и вовсе ошалел. Заклинило с рогами. Не смог сразу от Надьки отвалить. Ну, ты ее уделала! До сих пор в корсете ходит. Морда вся в рубцах и шрамах. Ей хотят пересадку кожи сделать, с задницы на морду! Во жуть! А кто ж после той операции подойдет и целовать станет? Да на нее нынче даже бомж не оглянется! А меня прости. Ну, накатила дурь. Считай, что вышибла! Не повторю. Черкни, чего тебе подбросить, ведь скоро нам должны дать личное свидание. Я ж уже сколько времени в непорочных маюсь. Как кобель-одиночка дышу! Но уж доберусь до тебя, драчунья мохноно­гая...»— Егор усмехнулся, положил письмо на пачку.

Взял следующее: «Думаешь, смылась, и никто не нашмонает суку недорезанную? Я тебя и с погоста выковырну и буду тыздить даже дохлую, покуда не рас­колешься, куда «бабки» занычила от машины! Раз заг­нала, выложи на «бочку» все до копейки! Я сам решу, куда их деть и как делить. Тебе с них ничего не обло­мится, слышь, паскуда, кикимора гнилая! Ты мне и на халяву не нужна! Бабу берут, когда лишние «бабки» имеются. Я — не лох, чтобы на всякую мартышку горб мозолить! Нынче бабы мужикам башляют, причем ку­черяво, а ты дарма каталась. Но теперь стоп! Конь устал! И если не вякнешь, куда затырила выручку с колес, сам тебя урою! Иль думаешь, век меня катал­кой тыздить станешь из-за низкорослости? А может, решила, что отшибла память до самой смерти? Хрен тебе в пасть заместо хлеба! Я все отменно помню, ведь мне нынче не то выпить, пожрать не на что. А дарма не дают, даже твоя сракатая мамка. Надысь мне грязным веником по харе съездила и базарить стала, мол, жаль, что дочь за пьянку не урыла на­смерть, хоть не обидно было б. А то сидит, мол, неве­домо за что! «Подумаешь, алкашу вломила! В больни­цу попал! Вот если б откинулся, хоть был бы повод выпить!» Во, старая хварья! И не стыдится пасть ра­зевать вот так? Меня, совсем незажившего, на работу посылает. А коли помру? Знаю, схоронить будет неко­му. Вы же, две стервы, и на погост не нарисуетесь. А как мне одному там лежать, без выпивону и закуси? Кто о том позаботится, кроме самого? Так ты слышь? Пропиши, где «бабки». Не то с дома начну, все барах­ло унесу...»

«Да, ну и мужики пошли!» — покачал головой Егор.

«...Настенька, не поверишь, родимая! Нам заместо старой халупы квартиру в новом доме дали. И твоя доля в ей имеется. Ить двухкомнатная! Все есть, даже сральник и умывальник. Кухня поболе, чем в доме была. Единое худо: ни сараюшки, ни погреба нетути! Ну, петуха с тремя курями мы на лоджии поселили. Он нынче всем соседям до самого девятого этажа учиняет побудку. С пяти утра. За это все соседи с им разгова­ривают, но только матом. Я столько за всю свою жизнь не слыхал. Особо щикатурщик грязно лается. Он пря­мо над нами, на третьем этаже живет. Видать, жена в спальню не пускает, потому грозится петуха понасиловать и обзывает так, что скоро наш Петя в ответ научится материться. Уже кой-что прорезывается. Ну, мы с бабкой ему не воспрещаем. Куры тоже не серча­ют. А мужику себя защищать надо. И еще... Приходил к нам какой-то человек, твоим другом назвался. Из себя ухоженный. Денег нам с бабкой дал, продуктов привез, да таких, каких мы никогда не покупали. Шибко доро­гие они, нам не по карману. Назвался тот мужик Анд­реем, сказал, что вместе с тобой работал на пивзаво­де рука в руку. Когда проверка была, ты его не выда­ла, все на себя взяла. Оттого он такой благодарный. А еще бабы твои навещают, про тебя спрашивают. По­могли нам с дома в квартиру переселиться. Веселые бабенки, одна все мне моргала. Так и не уразумел, всерьез иль как? В дому бы ладно, там имелось где испросить. Тут же все на виду, не пошалить! Бабка, как ни стара, а коромысло в руках крепко держит! Его она чуть ни первым с дома принесла. Раней я его легко переносил, а теперь — тяжко. Не дружим боле. А ты-то как там? Вот мы с бабкой сетуем: в доме сво­их кур и коз, огород имели. Все ж подсобная копейка была. Теперича на гольных пенсиях кукуем. Тяжко ста­ло. Урезаемся на всем. Хотели к тебе наведаться, испросить свидание, но с гольными руками как-то не­ловко появляться к тебе. А на те деньги, что тот Анд­рей дал, кое-что в квартиру купили, в твою комнатуш­ку. Так охота нам, чтоб тебе в новом доме понрави­лось. Душу б отдал за светлую твою судьбу. Не за зря твои говорят, что нет и не было на работе человека лучше, чем ты. Мы про это давно знаем. Может, и Бог сыщет тебя, подарит судьбу светлую и вернет домой поскорее... пока мы оба живы...»

«Мам, а папка чужую тетку стал приводить домой. Почти каждый день. Она сказала, что скоро насовсем перейдет к нам жить. Неужели это правда? Когда я отца спросила, он сказал, что я в том виновата. Здо­ровая, мол, дылда, а ничего делать не умею: ни сти­рать, ни готовить, ни убирать. Сказал, что ему надое­ло жить в свинарнике голодным и грязным. Но разве я в том виновата? Ты не учила и не заставляла, не просила помочь, все делала сама. А теперь я стала лишней в доме. Чужая тетка навела свой порядок. Все вычистила, вымыла, а меня вместе со столом и кой­кой выставила на лоджию. Отгородились дверью и занавеской, словно нет меня. Я назло им включала магнитофон на всю катушку. Так они забрали его, когда я была в школе. Женщина сама готовит, не покупает полуфабрикаты в кулинарии, как ты делала. Сама сти­рает, гладит и убирает. Меня ругает за неряшливость и не пускает на дискотеку, говорит, что я маленькая для такого. Зато к плите ставит на весь вечер. Учит жарить картошку и блины, замучила салатами. Застав­ляет их есть, а я — не коза. Не хочу салаты, не люб­лю! Она орет, дурой называет, мол, и мать у тебя та­кая! Витамины не давала к столу, которые в любой семье на первом месте. Да ладно б только это, а то еще заставляет стирать, гладить, мыть окна и полы, причем везде, даже у них в спальне. Я недавно спро­сила папку, а где ты будешь жить, когда домой вер­нешься? Он мне сказал: «Тогда и поговорим...» Мама! Он так нехорошо усмехнулся тогда, что я даже напуга­лась. Они что-то задумали с этой теткой, но я не могу их подслушать. Они всегда закрывают двери. Я ду­маю, может, стоит мне уйти к бабушке? Насовсем сбе­жать от них к ней, но тогда эта тетка станет у нас полной хозяйкой. А так я ей мешаю и сдерживаю. Два дня назад мы с ней сильно поругались. Она велела варить борщ вместе с ней, я отказалась, ответила, что мне нужно сделать уроки и вообще не собираюсь становиться домработницей. Ее как подбросило! На­чала мне доказывать, что все девочки должны зара­нее готовиться к семейной жизни. Ничего не умеют только путанки и воровки. Так вот, если я не научусь, меня муж станет каждый день колотить до бессознания или выгонит на второй день пинком под зад. Гово­рила, что даже последний алкаш мною побрезгует, и я пропаду, сдохну где-нибудь на свалке или под забо­ром. Ну, я ей отпела классно. Сказала, что в наше время ни один грамотный человек не пропадет и все­гда заработает для себя, не умрет от голода и холода. А вот старые путанки, лишившись спроса, хватаются и прыгают без совести на чужих мужиков и, не сты­дясь, разбивают семьи! Ты б видела, как она закипе­ла. У нее все задергалось, позеленело. Чего ж я толь­ко не наслушалась в свой адрес. Отец, услышав от нее о ссоре, закрыл меня на балконе на ключ и не пустил даже подружку Аньку, мы всегда вместе уроки делали. Потом не дали ужинать. Я и теперь с нею не разговариваю. Слышала, как отец говорил по телефо­ну со своей матерью, просил взять меня на воспита­ние. Бабка отказалась, ответила, что не хочет растить бездельницу, да еще и кормить! Сказала, чтоб подсу­нул твоей маме. Но у них, сама знаешь, давно испор­чены отношения, и отец туда звонить не станет. Толь­ко уж если я самовольно к ней сбегу! Скажи мне, ты не будешь против? А то задыхаюсь с ними в квартире! Чужая она стала, и я тут подкидыш!»

«Лилька! Тебе три месяца осталось! Мы уже ждем! Готовимся к твоему возвращению. Весь дом отскребли и отмыли, побелили и покрасили. Вся родня давно успо­коилась и простила тебя! А Дашка каждый день за тебя молится. Еще бы! От такого бесчестья спасла! Колюнька вернулся из армии, узнал, что родной отец к его жене полез как к бабе, аж побелел сугробно. Дышать разучился. Ведь и пьяным не был, не отстал от невестки, даже когда ты вошла. Всю одежу на ней порвал, всю рожу расквасил. Озверел вконец. Дашка от него никак не могла вырваться, испугалась до смер­ти. И если б ты не снесла б ему башку топором, он ее ссиловал бы шутя. Последнее оставалось. Наши де­ревенские, прознав про все, воспретили хоронить его меж люду. Не дозволили порочить могилы и велели закопать за воротами иль за забором погоста, чтоб покойники не обижались. Каково им рядом с таким лежать? Ну, братья, сестры отца поначалу бухтели, но люд им пообещал едино выкопать и выкинуть с клад­бища упокойника, ежли его зароют серед деревен­ских. Так-то и схоронили как зверя, отдельно от всех, без креста. Батюшка отказался отпевать. Ну, а Коля с Дашкой в город собираются уехать насовсем. У них что-то получается. Брата в охрану берут, дают жилье. Дашку покуда в уборщицы принимают. Все не без дела сидеть, какую-то копейку получит. Зацепятся они, там и мы в город переедем. Надоело в деревне маяться: ни мужиков, ни заработка, ни жизни не видим. Хотя в работе и заботах все измаялись по горло. Да что тебе говорить, сама все знаешь. Короче, срок твой к концу катит. Маманька тебе новые подушки сделала, одеял- ко выстегала. Теперь думаем, что приготовить, чем и как порадовать. Главное, как говорит Колька, чтоб ты скорее в дом вошла, а уж еда — не главное. Но это для мужиков, а мы с тобой всегда пожрать любили! От того круглые со всех сторон. Нас с тобой что положь, что поставь,— всюду одинаково»,— вспоминалась Его­ру тихая, застенчивая посудомойщица Лилия.

Она была такой худой, что против нее тень каза­лась человеком. Не верилось, что когда-то Лиля была плотной, крепкой женщиной, сумевшей защитить честь невестки и семьи. Пять она получила по приговору суда. Адвокат не стал обжаловать, не писал жалоб за «спа­сибо». Платить же семье было нечем.

Егор выдохнул колючий ком, подумал, что и сегод­ня сидят люди ни за что. Некому их защитить, некому позаботиться, а жизнь и без зоны коротка как сон. Едва проснулся, пора снова на покой уже навсегда, навечно...

Вскоре Платонова вызвал к себе начальник зоны. Федор Дмитриевич устало оглядел Егора.

— Ну, как? Свыкаемся с работой? — спросил тихо.

— Я и на прежнем месте почтой занимался. Толь­ко здесь ее намного больше, а содержание без заме­чаний. Обычная переписка.

— У вас другой был режим, потому писем меньше было. И все ж мало ли, проверять нужно. Собственно я вызвал Вас по другому, более значительному пово­ду. Через две недели к нам приедет следователь го­родской прокуратуры, хочет дела проверить. Конечно, все не сможет. Выборочно посмотрит обоснованность обвинительных приговоров. Я Вас попрошу просмот­реть дела и отложить те, которые Вам покажутся сла­быми, с неубедительным, недоказанным обвинением и приговором, необоснованным и жестким.

— Хорошо, только вот спросить хотел. Сейчас, ког­да шел к Вам, встретил в коридоре бабулю, совсем старую. Она — из вольнонаемных или срок отбывает?

— Это Вы про Ульяну? — рассмеялся Касьянов гром­ко.— Зэчка она! Ей до семи десятков трех зим не хватает. Пила всю жизнь, вот и опустилась. Все человеческое потеряла бабка, все упустила. Ни семьи, ни родни, сплошь собутыльники. Думала, до конца веселуха будет, ан ста­рость пришла. Понятное дело, хахали навещать пере­стали, а есть охота и выпить. А на что? По старости пенсия крохотная, на нее не продышать. Это Уля поня­ла сразу и решила заняться бизнесом, самым грязным, до какого только очень наглый человек додумается.

— В бандерши пошла? — ахнул Егор.

— Хуже. Знаете, как во всех городах относятся к пьющим бабам, особенно к старухам? Их презирают, ругают, мелкота обходит, а подростки дразнят. Сам представь, стоит старуха в сугробе по коленки, буквой «зю» согнулась. Ей ветром юбку задрало на голову. Она и так-то пьяная, ни хрена не видит, а тут еще юбка мешает. Ну, и светит всему городу голой задни­цей, да еще матерится. Идут мимо люди, смеются, мол, опять Уля с утра наклевалась. А она опивков в пивной набралась: кто-то бутылку пива взял и не все одолел, другой глоток вина оставил, может, и водка перепасть. Бабка ничем не брезговала. Как навозная муха возле пивбара паслась. А когда хмель уже через уши капал, уползала к себе. Вот тут и повстречались ей подрос­тки, дразнить стали. Попросили за трояк задницу по­казать. Ну, и сказали, мол, если не покажешь, сами юбку задерем и всю рассмотрим, и не только рассмот­рим, но и попользуем. Бабка тысячи раз такое слыша­ла и пропускала мимо ушей. Знала, что никому не нужна. Но тут — другое дело! Увидела подростков тех и мигом протрезвела: мысль в голову стукнула, как деньги поиметь,— рассмеялся Касьянов.— Знаете, что она отмочила на следующий день? Написала в мили­цию заявление, будто те ребята ее изнасиловали, но бумагу понесла к родителям. Отец первого был пред­седателем исполкома, второго — директором банка, третьего — директором спиртзавода и последнего — прокурором города. Троим Ульяна показала заявление, в котором потребовала уголовного наказания ребятам.

— А как же экспертиза? Ведь факт изнасилования должны подтверждать врачи! — перебил Егор.

— О том только прокурор знал, другим и в голову не пришло проверить старуху А та вдобавок еще и хныкала, ругалась. Те трое денег ей дали, успокаи­вали старую, просили прощения за ребят, уговаривали не подавать заявление в милицию, не позорить семьи. Бабке того и нужно, но... подвела жадность Улю. Она потребовала с каждого дополнительно по кругленькой сумме, мол, тогда не пойду к ментам. Ну, родители согласились и велели ей прийти после работы, а сами позвонили прокурору. «Ко мне она не приходила. Если б заявилась, послал бы к врачу на освидетельствова­ние. И только в случае подтверждения говорил бы с нею, но сначала с сыном». «Интересно, фамилия твоего сына стоит в заявлении, а сама не появилась, неспроста!» Мальчишки, услышав о заявлении, рас­сказали отцам, как все было. Ну, папаши, дождавшись старуху, так и велели той, мол, неси справку. А где ее взять? Вот и наказал прокурор старуху за клевету на подростков и вымогательство денег, отдал бабку под суд. Там учли ее возраст, но решили не оставлять без наказания и дали два года с отбыванием срока в на­шей зоне. Так что бабка сидит не без вины. Неудачный бизнес выбрала. Женщины над нею смеются, мол, не было тебе, старая, беды, сама ее нашла. Жила б спо­койно и теперь бы по пивнушкам сшибала с прежних хахалей. Теперь вот доживет ли до воли? Ее дело не смотрите, его весь город знает. До воли Ульяне год сидеть. Она и сама никого не винит, кроме как саму себя, не отрицает, что сидит за дело.

— Буду знать,— отозвался Платонов.

— Егор, скажите, почему Вы такой нелюдимый, зам­кнутый и хмурый? Что точит душу? По прежней зоне скучаете? — рассмеялся Касьянов.

— Ни в коем случае! Там намного сложнее прихо­дилось. Минуты спокойно не посидишь,— ответил Пла­тонов, не задумываясь.

— У Вас есть семья?

— Имеется: теща и дочь.

— А жена? Умерла?

— Нет, ушла от нас. Бросила.

— К другому переметнулась?

— Ну, да,— ответил Егор.

— Давно один живете?

— Порядочно.

— Другую чего не завели?

— Дочку жаль, да и тещу. Чужой человек в семье — это всегда неприятности. А мы живем спокойно и друж­но. Зачем мне лишние хлопоты? — отмахнулся Егор.

— Терпеливый Вы человек! А может, ждете, когда жена образумится и вернется в дом?

— Я отвык от нее. Честно говоря, уже и не вспоми­наю. Вернись Тамара, я вряд ли разрешил бы остать­ся у себя. Все, что было к ней, отболело и отгорело. На женщин больше не смотрю: они все примерно оди­наковы. Разные у них лишь пороки.

— Неужели не нравится ни одна из сотрудниц от­дела?— удивился Федор Дмитриевич.

— Я их не вижу, не интересуют.

— Что ж, может, Вы и счастливы в своем горе,— покачал головой человек.— Может. Махнем на рыбал­ку вместе?

— А кто еще будет?

— Кроме нас, Соколов. Он иногда берет с собой пару ребят, чтоб уху сварили на всех. Сам не любит рыбу чистить, зато как рассказчику — цены нет.

— Александр Иванович согласится на мое присут­ствие? Он меня никогда не звал...

— Я знаю. В данном случае я зову. Соколов — мой друг, но не указ.

— С радостью поеду, когда скажете,— отозвался Егор.

— Договорились. Как только определимся с Сашей, Вас предупрежу.

— Как я понимаю, наша компания будет муж­ской?— спросил Егор.

— Ирина привезет нас на рыбалку, а потом уедет. Вернется, когда скажем. Так всегда было. Других жен­щин не берем. Рыбалка — занятие мужское, да и по­сторонние уши нам ни к чему. Мало ли о чем зайдет разговор в своем кругу...

Егор кивнул согласно.

Может, он и забыл бы о том приглашении, ведь прошла неделя. Платонов готовился к приезду следо­вателя прокуратуры, отбирал дела, по которым люди отбывали наказание, как казалось Егору, без вины. Вдруг Платонова позвали к телефону.

— Егор, Вы поедите на рыбалку? Ведь завтра вы­ходной.

— Конечно! Устал от рутины.

— Тогда закругляйтесь. Чтоб через полчаса были во дворе. Переоденетесь в городе и бегом в машину. Забираем Соколова с его «соколятами» и айда на море! Там сквозняком всю плесень с мозгов сдует,— торопил Федор Дмитриевич Платонова.

На место они приехали незадолго до заката солн­ца. Соколов и Касьянов вскоре наловили рыбы на хо­рошую уху. Двое ребят, которых взял с собой Алек­сандр Иванович, чистили красноперок, щук, налимов.

— Егор, Вы когда-нибудь рыбачили? — спросил Касьянов.

— Нет! Даже не видел.

— Сходи-ка с Сашей. Он тебя многому научит, авось пригодится,— предложил Федор Дмитриевич.

— Переобуйся в сапоги. Куда в ботинках собрал­ся? В воду сетку забросим,— предупредил Егора.

Платонов натянул сапоги, поспешил следом за Со­коловым.

Солнце уже наполовину скрылось за морем и осве­тило золотом широкую полосу воды. Над нею оголте­ло носились чайки. Море было удивительно спокой­ным. Егор невольно залюбовался им, сам не замечал, как жадно дышал морской свежестью, прохладой.

— Пошли, времени маловато. Налюбуешься, когда луна встанет. Еще красивее будет! — позвал Соколов и пошел вперед размашистым шагом.— Егор, помнишь, я говорил тебе о Федоре перед тем, как тебе в его зону перейти. Я не мог умолчать, что он безногий, ходит на протезах. Старается вида не подать, что тяжело. Крепится. Ну, а для чего мы имеемся? Слышь иль нет? Береги этого человека! За него я с тебя спрошу. Помо­гай. Федор — мужик что надо! Таких теперь не рожают бабы, потому что мужчин настоящих почти не оста­лось. Смотри, вон косяк кеты пошел из моря в реку. Видишь, рыба идет плотно. Давай, смотри, что надо делать,— Соколов вскочил в реку, кинулся к косяку, про­бивавшемуся через отмель на глубокую воду.

Человек ухватил рыбу покрупнее, ударил ее об ва­лун головой, потом еще. Егор сделал то же самое.

— Хватит этого, больше не бери на уху. Оставшу­юся куда денем? Пусть живет и плодится,— сложили рыбу в мешок.

— А зачем мы сетку брали с собой? — удивился Егор.

Сейчас еще рано. Кета не идет сплошными косяка­ми. Приходится ждать, уходит время. Потому одиночек сеткой ловим. Нам только на уху. Понял? Никогда не бери лишнего. За это накажут,— предупредил Соколов вполголоса.

Александр Иванович, улыбаясь, подошел к костру, над которым уже закипал чугун:

— Значит, тройчатку сообразим? Рыбу из мешка возьмите. Мы с Егором за дровами сходим.— Уходя в лесок, объяснял, какие дрова нужны для костра.— Не бери елку. Вообще все смолистые оставляй. Они стреляют искрами — спасения нет. Сколько одежды прожгли, без счета. Вот ольха — то самое, особенно перестойная. Горит ровно, спокойно, без искр и треска. Жар от нее хороший. А какая вкусная уха на ольховых дровах получается!

К костру они вернулись с двумя мешками дров. Ре­бята закладывали в чугун кету, Федор Дмитриевич за­варивал чай. Соколов подсел к нему, развязал рюкзак.

— Как там у тебя? Все ли спокойно?—спросил его Касьянов.

— Да разве у нас такое счастье случается? Вчера драку гасили. Фартовые хвосты подняли. Им кайф по­требовался.

— Опять за чифир взялись?

— У них чаю больше, чем в столовой. Где берут, так и не поймем. Кто им его доставляет? Только про­веду шмон, весь чай отберу а через неделю опять полно. В матрацах и наволочках, на чердаке, в пусто­тах стен и пола. Короче, куда ни сунься! Но в этот раз — не чифир. Заставили работяг концерт устроить, велели в баб переодеться. Те, понятное дело, забыковали. Куда ни шло покривляться, если водку обещают: мужики частушки могли б спеть, песни, сбацать «цыга­ночку»,— но переодеваться в баб — западло. Конечно, послали фартовых подальше. Те на рога вскочили, оби­делись. Мужиков обозвали, грозить начали. Те про свои кулаки вспомнили. Ну, и сцепились. Кто кого чем достал уже не разобрать. Деда в «парашу» затолкали, да еще крышкой закрыли. Двое работяг на нее уселись, чтоб не вылез фартовый. Его доктор всю ночь откачивал. Бригадир работяг с фартовым паханом сцепились. Что там было — не передать. Все ж пахан приловил Пичугина. За горлянку. Охрана еле отняла. Пахан урыл бы бригадира шутя. Он ведь без тормозов. Ему замокрить человека легче, чем высморкаться. Ну, куда работягам против тех гадов? У них — сноровка!

— А с хрена концерт запросили? — удивился Егор.

— Такая блажь в башку стукнула. Они непредска­зуемые. Ты сам видел, как наказывают провинившего­ся или проигравшего в карты. Для них все, кто не блат­ной,— не люди. В этот раз из брандспойта их полива­ли. Дубинки не погасили драку. Она началась после отбоя. Я приехал уже к полуночи, велел охране охла­дить кипящих. Утром «шизо» по швам трещало. Так они и там сцепились. Я всех предупредил, если не прекратят, пустим в «шизо» воду. Все захлебнутся. Никого живым не выпустим. Враз поутихли.

— А теперь ничего не утворят? — спросил Егор.

— Ты ж меня знаешь, я всех горячих и заводил в «шизо» сунул. Через месяц шелковые выйдут. С пол­года от них шухера не будет.

— Хорошо, с ними справился, а пахан? — прищу­рился Касьянов.

— С этим свой базар. Достал он меня со своими фартовыми законами. Пахать он не будет, на подъем не встанет, на перекличку не появится. Ему — все западло. Долго я терпел, а потом устроил облом. Сунул в камеру-одиночку. Там шконка и «параша», больше ничего не помещается. От сырости дыхание заклини­вает. Даже в жаркий день там колотун. Жратва — хлеб с кипятком и раз в неделю баланда. На том все! Он две недели терпел, потом взвыл, взмолился. А то ведь ему, козлу, западло было со мною, ментом, разгова­ривать. Ну, я ему и доказал, кто есть кто! Он в той одиночке еще тогда чуть не свихнулся, не привычен к одиночеству. Посмотрю, сколько времени теперь вы­держит. Знаю, что его фартовая свора бучу вздумает поднять, чтоб освободили пахана. Но этих, которые теперь остались в бараке, охрана шутя сломает и погасит.

— Я тоже сегодня перегавкался с бабьем. На кух­не и в столовой — грязь, а бабы сидят, базарят целой сворой. Они, видите ли, устали! Ну, и пообещал всех разогнать по цехам. Там им не до трепа будет, весь жир сгонят!

— Какой там жир? Вы видели посудомойщицу на кухне? Она тоньше тени. Я как увидел ее, подумал, что с привидением встретился,— тряхнул головой Егор.

— Она желтуху перенесла. Врач кое-как выходил, потом какую-то кишечную палочку нашла. Три месяца в лежку отвалялась. Думали, что помрет. Надежды не оставалось. Хотели домой отправить, а она понемногу отдышалась. Вставать стала и скорее на работу Вот именно она ни за что осуждена,— вздохнул Касьянов.

— Это не наше дело! Федя, закон — забота проку­ратуры. Не ищи на свою шею врагов,— заметил Соко­лов и добавил,— судья свой приговор всеми силами начнет отстаивать, а под тебя — копать. Разносить гряз­ные слухи. Успокойся, не дергайся. Чем меньше засве­чиваешься у начальства, тем спокойнее и дольше работаешь. Оно и до пенсии недолго осталось. А там уедешь на материк, на солнце...

— Мне некуда ехать, никого нет на материке. От­правляться в никуда и начинать все заново в моем возрасте — просто глупо. Останусь тут, на Сахалине. Здесь у меня друзья, моя семья. Тут столько лет про­жито.

— Федь, а разве у жены нет родни на материке?

— Имеются, но у меня здесь свои родственники, друзья. Я не брошу их одинокими. Сколько лет вме­сте — все нормально. Разлучаться не хочу.

— А я как только получу пенсию — мигом улечу со своими с Сахалина. Сын говорит, что если ему у бабки понравится, он останется у нее уже теперь. Оно и понят­но, все двоюродные зовут приехать поскорее. Сманива­ют пацана компьютерами, всякой новой техникой, о кото­рой он и не слышал. А наш и разинул рот, размечтался.

— Ладно, мужики, уха готова! — позвали ребята по­ближе к чугуну.

Егор впервые ел уху-тройчатку, да еще у костра! Может, подсвеченная луною ночь и легкий дым от ко­стра навеяли свое, но именно эта уха так и осталась в памяти самой вкусной за всю жизнь.

— Я ж на Сахалин пацаном приехал вместе с ма­терью и сестрой. По вербовке. Тут в Поронайске, да и в других городах, люди в фанзах жили. Это такие дома круглые, без углов. Обитали в них большие корейские семьи. Детей у них — тьма, все — на одно лицо, узко­глазые. Все с косичками, в одинаковых широких шта­нах и рубахах, на ногах калоши. На два пальца наде­вались. Ну, коль все в доме с косичками, мы и считали их бабами. Только однажды пригляделся, и смех взял. Сзади коса болтается, а впереди — бороденка, жид­кая, потрепанная. Я и спроси, кто есть этот человек? Если мужик, почему у него коса? А если баба, откуда борода взялась? Корейцы объяснили, что косы их мужики носили всегда, и чем уважаемее человек, тем длиннее коса. Но суть не в том, нам подросткам труд­но было отличать корейских девочек от ребят, потому что у их мужиков борода поздно появляется. Ну, а своих, русских, тогда мало было. А мы, понятное дело, растем, уже к девкам нас потянуло, на знаком­ства. Сколько осечек познали! Случалось, бежишь пол­города за нею. Она такая гибкая, стройная, а живет на окраине. Заскакиваешь вперед, протягиваешь руку для знакомства, а она хохочет до слез и жестами объясня­ет, что вовсе не девка, пацан он, Я вот так дважды опозорился, потом решил свою русскую дождаться и нашел. Уже сколько лет вместе живем, со счету сбил­ся,— вспомнил Касьянов.

— А мы за девками на речке и в бане подглядыва­ли. Лет по пятнадцать было, не больше. Выследили, когда большие девки мыться пойдут, и шасть к окнам, к дыркам в стенах и в двери. Девчата, ничего не подо­зревая, разделись и моются. Мы на них во все глаза вылупились: на груди, задницы, ноги. Аж визжим от восторга. И кто-то из девчат услышал, глянул в окно, а там полдеревни пацанов повисло. Выскочили девки и за нами. Мы бегом от них, но не всем сбежать уда­лось. Мне всю задницу исстегали крапивой за любо­пытство. Другим тоже нелегко пришлось. Зато на реч­ке вся деревня мылась — глазей, сколько хочешь! Но так неинтересно. Вот когда запрещают, тогда разбира­ет любопытство и азарт. Меня за это чаще других ко­лотили. С детства называли кобелем. Хотя я тогда еще непорочным был!—признался Соколов.

— Во сколько лет мужиком стал? — спросил Кась­янов.

— Где-то в шестнадцать...

— Это нормально. Не поспешил и не опоздал.

— Так уж случилось. Оба не сдержались, потом много лет не виделись. А встретились — уже оба се­мейные. У нее—дети, и у меня, но ее, первую, и те­перь помню! — признался Соколов.

— Все первых помнят. Только по-разному. Я тоже ту телку с танцплощадки увел. И сразу — в кусты. Про любовь чирикал, она мне вправду понравилась. Ну, а когда дело было сделано, и мы встали из-под куста, она лапку протянула. Я вылупился, не поняв, и слышу: «А деньги? Гони полтинник, урод!» Я чуть не рехнулся. Денег у меня, конечно, не было. Я стал лопотать, что скоро отдам. Но где б их взял? Она спокойно указала на часы, но они были отцовскими. Я вцепился в них клещом, без разрешения их взял. Не сразу заметил двоих верзил. Они не только часы с меня сняли, но и уделали так, что на танцы с год не появлялся, а уж девок в кусты знакомиться года три не водил,— вы­дохнул Касьянов под общий смех.

— И все ж любим мы их! Вон моя подруга вернет­ся домой с работы, усталая, разбитая, я не жду, когда мне пожрать поставит, сам соображаю. Накрою на стол, чтоб спокойно поели. Сын помогает. Потом посуду уберу, помою. Сделаю ей ванну, даже кофе поставлю на табуретке. Жена после этого на меня голубкой смот­рит. Я халат ей принесу, тапочки и никогда на ночь не говорю о своей работе. Пусть спокойно спит, не вска­кивает в ужасе среди ночи,— говорил Соколов.

— Вас — всего трое, а вот у меня — теща. Чуть при­поздал с работы, подходит и обнюхивает: «Небось, опять ужрался, прохвост корявый? Не иначе, как в ка­баке застрял? Там душу отводил со всякой шелупенью?» Мало того, по карманам взялась шмонать! Ну, терпел, сколько мог. Потом бабе своей сказал, мол, либо я, либо ее маман! Достала старая до самых пе­ченок! А жена мне в ответ: «Чего бухтишь? Не выстав­лю ж родную мамку на улицу? Стерпись как-нибудь». Долго мучился с тещей, а потом придумал. Упросил, умолил Александра Ивановича, и он согласился. При­вез тещу в зону жир протрясти и мигом привел на кух­ню. Она тридцать лет поваром в городской столовой работала. А у нас повара путевого не было. Мне уж не до ее зарплаты, не из выгоды. Ведь как вышла теща на пенсию, сущей змеей стала, никому дышать не давала. Я ее решил проучить,— признался Володя, приехавший с Соколовым. В зоне он работал старшим охраны.— Короче, привел на кухню. Александр Ивано­вич сказал, что поручает ей кормить людей. Мол, по­мощники будут, но весь спрос с нее. Мы разошлись по своим местам. Она осталась с подсобниками. Когда время пошло к обеду, у меня ноги задрожали, не хоте­ли в столовую сворачивать. Но любопытство поборо­ло страх. Дай, думаю, гляну, как наши мужики плюх ей наваляют за подлый норов и грязный язык. Ну, подхо­жу, слышу на кухне базар, кто-то кого-то к «маме» посылает. Хотел заглянуть, с чего разборка? Тут на меня подсобник из кухни вылетел кверху мослами. Чуть с «катушек» не сшиб. Хорошо, что успел отскочить во время. Я вошел, а теща на меня с каталкой в ее рост. Думала, выкинутый успел встать, и орет так, что баки на плите подпрыгивают: «Я тебе, рыло неумытое, по­кажу, как грязными лапами из кастрюли мясо таскать! Яйцы вырву на глазунью! Кот облезлый! Живо шмыгай в хлеборезку, покуда жив!» Мама родная! Двое других зэков с фингалами в углы забились, вылезти боятся. Я спросил их, что случилось? Они в ответ: «Убери от нас эту ходячую «парашу». Ей не в столовой, овчар­кой в погоне пахать. Она душу с нас выпустит. Тут же до воли недолго осталось. Пощади! Защити!» Зэки взмолились. Теща услышала, что на нее бочку покати­ли, тут же подскочила: «Жалитесь, козлы? А кто пять пачек чаю у меня из-под рук увел? Кто мясо жрал за кухней? Кто масло и сгущенку в очистки затырил? Думаете, что слепая? Мне эти штучки давно знакомы. На воле и в неволе все ворюги одинаковы! Говорила иль нет, чтоб дождались, покуда все люди поедят? По­вара всегда последними к столу садятся и жрут, что осталось! Так было завсегда! И это правило никто не изменит. А будете вякать — обоих в котел как суповый набор всуну! Пока зэки разберутся, уже ваши пуговки переварятся. Чтоб не орали, черпаком поглажу прой­дох!» — подняла громадный половник и погрозила всем. «Может, ты и права, но руки распускать не стоит. Не имеешь на то оснований!» — хотел урезонить тещу. Она встала, руки — в боки и будто плюнула в рожу мне: «Вали отсель, хорек безмозглый, чтоб духу твое­го не было. У меня свой начальник имеется. А ты тут кто?» И это при зэках! Во, зараза! Правда, вечером извинялась. А толку? Мужики надо мной долго подтру­нивали. А теща в конце недели взвыла от усталости. Но я ей в ответ: «И я вкалываю не меньше. Чего хлю­паешь? Помнишь, как меня обнюхивала и шмонала? Вот теперь саму себя обыщи! Обидно? А как я дышал и терпел? Нечего сопли распускать. Сама не жалела никого, теперь и тебя некому понять. Радей для се­мьи, хоть какую-то копейку заработаешь!» Она аж опе­шила. Я ждал истерику, но теща закусила губу и пере­стала ныть. Молча ездила на работу. Потом втягивать­ся стала.

— Но помощников меняла чаще, чем халаты,— встрял Соколов.

— Она и меня давно сменила б, но подходящего не приглядела,— отмахнулся Владимир.

— А помнишь, как она пахана обрубила, когда тот велел ей носить ему жратву в барак? — рассмеялся Соколов.

— Как не помнить! Но он не знал, на кого наехал. Теща ни перед кем не «шестерила». Тут же «махро­вый» ворюга вздумал из нее прислугу себе слепить! Ох, и не повезло ему!

— А как теща отмылилась? — спросил Егор.

— Каталкой по башке со всего маху. И матом! Да таким, что у зэков от удивления пар из ушей стебанул. Во все дыры пахану напихала и пообещала его в ку­хонные рабочие на следующую неделю взять, но... пахан есть пахан. Решил проучить повариху за дер­зость, неуважение. Уж чего только не подстраивали ей зэки. Однако, отвечать самим приходилось за всякую шкоду. Было, в «шизо» влетали вместе с паханом. Другие боялись. Ведь пакостить повару, значит, гадить зэкам, поэтому отказывались теще паскудничать. А па­хану обидно. Подослал лично к ней двоих фартовых, но мои охранники вовремя приметили. Выбили их из кухни. Теща осторожнее стала. И все ж пахан свое слово сдержал. Уж не знаю, кто именно, но пробили бабе камнем голову. Приличный булыжник! Откуда взялся — никто не видел. Думали, не выживет. Три дня была без сознания, но обошлось, на то она и теща! Тут и я стал уговаривать оставить работу, да не пере­ломил. Едва оклемалась и тут же возникла в зоне.

— К тебе она как? — поинтересовался Касьянов.

— За человека держит. На выходных оладьями ба­лует, блинами. Базар не открывает. Не волокет, не ка­тит всякую гнусь. И с соседками не перемывает кости, некогда стало. Теперь, слышу, своей подружке вече­ром зудит: «Нынче как заново народилась. На хоро­шем месте устроилась, и люди уважают. Никто не жалуется на готовку. Все до единого говорят «спаси­бо». Руки мне готовы целовать, одна беда — не дотя­нутся».

— Примирились?

— Ну, да! Ей не до меня стало. С работы возвра­щаемся, теща мигом в койку, да как даст храпака. Барак зэков перед нею — детский сад.

— С паханом ладит?

— Свои его достали. А уж за что, так и не раско­лолись. Как ни трясли, не сказали за что угробили. Кто именно, тоже не проговорились, хотя разборка была крутой. Пока охрана подоспела, пахан в жмуры сва­лил. На нем много отметин осталось: ножи и финки, шила и доски с гвоздями. Оно и кулаков, и сапог не жалели. Вломили напоследок знатно, на том свете будет помнить,— доел уху Соколов.

— Теща теперь успокоилась совсем. А дома, когда на меня жена бухтеть начинает, старая вступается. Я теперь в отменных мужиках канаю, в самых надеж­ных и честных. Аж самому не верится, как в такие пролез? Теперь дошло, самое главное — втереться в тещины любимчики, об остальном уже можно не ду­мать и не беспокоиться. А бабам много не надо. Не обижать и защитить вовремя. Где-то свое плечо под­ставить, доброе слово сказать. Потом за эти мелочи сторицей получишь,— умолк Владимир.

— Мужики! Гляньте, какая лунная дорожка к бере­гу прижалась! Красотища!

— А кто там на реке плещется?

— Медведь на рыбалку пришел. Тоже ухи захоте­лось. Я пошел миску помыть, он тут рядом располо­жился. Конечно, услышал, но не оглянулся. Свой улов на берег выкидывает. Опытный,— сказал Соколов.

— Давай, ребята, по маленькой!—достал Касья­нов бутылку водки из рюкзака.

Егор вторую поставил рядом.

— Надо картошку испечь. Углей много,— спохва­тился Володя.

— Тряхни там мой «сидор», жратвы хватит! — ука­зал на рюкзак Соколов.

Касьянов и Александр Иванович ставили палатку. Крепили ее надежно.

— Порядок! — заглянул внутрь Федор Дмитриевич и пошел к костру, где ребята уже все приготовили.— Да­вай, мужики, за нас! За всех живых! —поднял свой ста­кан Касьянов и, чокнувшись с Егором, обронил,— до дна...

Платонов выпил, давясь и морщась. С каким бы удовольствием он выплюнул бы водку, но знал, его не поймут, осудят и больше никогда не возьмут с собой. Он стал есть, чтобы хоть как-то задавить вкус и запах водки. Она обожгла горло, перехватила дыхание.

— Егор, чего перхаешь? Давай еще выпьем! — услы­шал совсем рядом.

— Нет, только ни это! Не могу. Может, потом,— ото­двинулся от костра.

— Ты откинься на траву, сразу легче будет. Навер­ное, впервые водку выпил?

— Да,— ответил еле слышно.

— Тебе теперь в море окунуться не мешало б, но не пустим. Ложись у костра. Мигом хмель из тебя выт­ряхнет,— советовал Касьянов.

Егор лег на траву, стал смотреть в звездное небо. Глаза вскоре закрылись, и Платонов вмиг оказался в женской зоне.

...Он бежит вместе с охраной. Куда? Зачем? Но Его­ру никто не отвечает. Платонова втолкнули в женскую баню. Вон бабка Уля, прикрывшись веником, грозит корявым пальцем и шипит змеей, плюясь слюною че­рез просветы в зубах:

— Ты, ососок собачий, чего сюда возник? На ба­бью голь поглядеть? Эх-х, бесстыжий! Иль вовсе безмозговый и никакого пределу? Ужо доберуся до тебя! Отпишу заявление главному лягавому Поронайска. Пусть он с тобой разборку устроит!

— Не слушай старуху, Егорушка! На меня погляди, красавчик! Я еще не завяла и сумею вдоволь тебя по­радовать,— жмется, обнимает Платонова Серафима. Горячие губы скользят по лицу. Она обнимает челове­ка, а он пытается выскользнуть, и удалось.

О, сколько красивых женщин собралось в бане. Они приветливо улыбаются, зовут, не пытаются прятаться. Лиля, посудомойщица, даже рядом с собой приглаша­ет мыться.

А вот и Вера с Динкой, сотрудницы спецчасти, хо­хочут, зовут:

— Егорка, валяй к нам! И отмоем, и отпарим, и об­сушим!

— Чего убегаешь? Иль голых баб не видел никогда?

— Попался? Ну, то-то! Теперь никуда не сбежишь от меня! — схватила за локоть женщина, дернула к се­бе, и Егор узнал Катю, ту самую, из юности, которая сказала о беременности, а вскоре исчезла из горо­да.— Подлец! Козел! — словно в лицо плюет девка, а он отвернуться не в силах.

— Сокол наш! Красавец! Иди к нам! Да плюнь на эту швабру,— тянут руки другие бабы, вырывают Егора, нахально волокут к себе.

А вот и Тамара. Как она оказалась в зоне? За что?

— Егор, прости меня! — закрывается шайкой.

Но только хотел протиснуться к ней, кто-то грубо оттолкнул на скользкую лавку.

Он не удержался и закричал:

— Тамара, не уходи! Я сейчас.

Но какая-то баба, набрав полный таз воды, вылила его на Платонова. Тот мигом проснулся. Огляделся: вокруг хохочущие люди.

— Повезло тебе, что твоей тещи не было здесь!

— А что я утворил?

— Всех баб своих вспомнил поименно!

— И каждую звал ласточкой, розочкой, козочкой. Всяких комплиментов полные пазухи напихал!

— Вот вам и скромняга-одиночка! Погоди, Федь! Он еще освоится у тебя! Дай время. Пороху хватает, да смелости маловато! — хохотал Соколов.

— Ну, и орал ты, дружок! И Катю, и Томку, и Сим­ку,— всех вспомнил! Достали они тебя и во сне. Не иначе как на дискотеку в стардом попал? Иль на де­вичник в психушку?

— Кой там! В вендиспансер на сексмарафон,— хо­хотал Владимир.

— В баню угодил во сне. В нашу, женскую! Чуть не сдвинулся! Меня на куски разрывать стали. Ох, и вов­ремя разбудили.

Соколов вдруг сделал всем знак замолчать и вслу­шался в тишину ночи.

— Иринка едет! Что-то стряслось. Давайте, мужи­ки, быстро собираться,— мигом протрезвел Александр Иванович, спешно закидывая в рюкзак миски, ложки, чугун.

— Да никого нет! Показалось!

— А тебе уши заложили шайками в бане,— отмах­нулся Соколов, и в это время из-за кустов сверкнули лучи света от автомобильных фар. Еще через минуту Ирина выехала на поляну, развернулась, выскочила, хлопнув дверью.

— Ну, что там стряслось? — подошел Касьянов.

— А ничего! Мамка велела вам передать еду Вот и все. На зоне тихо. И ваши спят,— повернулась к Со­колову.— Помогите жратву вытащить. Там горячая кар­тошка!

— Опять в портянки замотала? В дедовские? — подначивал Федор Дмитриевич.

— Чтоб тебя черти веселили всю ночь! Я думал, на зоне беда, коль мчишься к нам! — злился Соколов.

— Возьмите молоко, а вот тут сметана и вареные яйца, редиска, да хлеб не забудьте.

— Иди уж поешь! Как раз миска ухи осталась!

— Нет, я картошки наелась. Мамка молодой нако­пала, с укропом сделала. И вам такую привезла.

Егор удивленно смотрел на Ирину:

— Вот чудачка! Побыла бы дома, со своими. Так принесло ее с полной сумкой харчей. Спросить бы, зачем? Разве они в доме лишние?

— У меня в соседях был Илья, крепкий человек, хозяин, из бывших кулаков! Так вот у него в коллекти­визацию все отняли, он снова нажил. Тут война. Нем­цы забрали все. Он опять уже после войны скотину купил. Тут Хрущев подкузьмил: обрезал покосы. Илья на север приехал, мол, тут не достанут. Уж сколько лет прошло. Большое хозяйство у человека, а мне каждое утро молоко парное приносит. Ведь вот надо ж такому быть? И все просит не терять сердце к земле и всему, что на ней родится,— качал головой Федор Дмитриевич.

— Он — Ваш сосед? — спросил Егор.

— Ну, да! Бывший. Когда-то в одной халупе жили, потом он отдельный дом построил, а нам квартиру дали. Иногда я помогал косить ему, сено в стог сме­тать. А он и теперь помнит. У нас, Егорушка, сосед дороже родни. Она далеко, зато сосед всегда рядом. Нынче он — мне, завтра ему мое плечо понадобится,— сказал Касьянов.

— Я с соседями не общаюсь,— признался Платонов.

— Почему?

— Как-то не сложилось. Ухожу рано, возвращаюсь поздно. Да и устаю.

— Гордыня тебе мешает,— отозвался Александр Иванович.

— Скажите, а случалось, чтобы кто-то из соседок в вашу зону попадал? — спросил Егор.

— Ты вот о чем,— нахмурился Касьянов и, помол­чав недолго, ответил,— было такое. И не раз. Вот и Дуняшка Козырева отбывала. Целых два года. А за что? Сетку поставила на рыбу, ну, с десяток «горбы­лей» в нее попало. Она их в мешок и домой, детей кормить. А рыбинспектор прихватил. Ну, и все на том. Предложил ей натурой откупиться прямо на месте. Дуняшка отказалась, и посадили бабу. Мужик у нее совсем никчемный был, сущий алкаш. У него после суда обоих детей забрать хотели. Он не отдал и бабе пообещал, что в доме все будет в порядке. Она ему не поверила. А мужик, словно что-то нашло, и впрямь завязал с выпивкой. На трактор вернулся, работать стал. Через год на машину пересел. Детей обул, одел, дом привел в порядок. А тут рыбинспектора того уви­дел. Вспомнил, что жена рассказала о нем, ну, и натя­нул его на кулак за все одним махом. Тот инспектор к врачу, чтоб побои зафиксировать. А деревенские му­жики — навстречу ему. Ну, узнали, куда он ходил и за­чем, позвали с собой на бережок выпить. Тут покос рядом. Знали, что инспектор на халявную выпивку шибко охочий. Скажу, что напоили его не жалеючи. До сих пор не сыщут, куда ж инспектор опохмелиться пошел. Ведь до сих пор не воротился. Никто не видел козла. А Дуня давно на воле. И со своим мужиком хорошо живут. Вот и все. Соседка моя и теперь. Я ихне­му сыну-последышу — крестный отец.

— И что с того? — удивился Володя неподдельно.

— Нет, я такого родства избегаю,— смущенно при­знался Егор.

— А не боишься, если сам в беде брошенным оста­нешься?

— Ничего со мною не случится. Все плохое, чему надо было произойти, уже минуло. Я пережил достой­но. Больше грозы ждать неоткуда! Разве с дочкой? Но она умная девушка. За нее спокоен,— отмахнулся Егор, добавив, что соседей в дом он не пускает, как и в свою душу, никого.— Кроме сплетен и пересудов, мои сосе­ди ни на что не способны,— добавил Егор резко, слов­но поставил точку на разговоре.

— Как жаль, что, прожив на Сахалине годы, ты так и остался приезжим,— вздохнул Федор Дмитриевич и пересел поближе к Соколову, его ребятам.— Ну, что Лень, как твой малыш растет? — спросил рослого мол­чаливого человека.

— Уже пятый год нам пошел. Девочек конфетами угощаем. Мужики обычно заканчивают этим,— усмех­нулся криво и добавил,— не знаю, кто из него состоит­ся? Среди женщин растет, но не плакса. К техниче­ским игрушкам тянется.

— Это хорошо. А что девчонок балует — скоро пройдет. Мальчишки эгоистичны по природе. Коль его девчонка обратит внимание на другого, конфет боль­ше не получит. У меня такой же свой вырос,— огля­нулся на Ирину и спросил.— Ну, что Ира? Возьми вот деньги за харчи и поезжай. Там нынче мой замести­тель дежурит. Увидит, что нет ни тебя, ни машины, переживать будет.

— Деньги не возьму. Мамка не велела. Да и за что? Картоха, молоко,— все свое!

— Ирина, со мной не спорить! — отдал шоферу деньги и поторопил в зону.— Ну, вот теперь мы с ва­ми одни остались! — вздохнул Касьянов и повернулся к Егору.— Послушай, Платонов, ты считаешь себя са­мым несчастным и обиженным человеком на земле? Жена бросила! А теща с дочкой не согласились с нею смыться! И тебе нынче даже на ночь бабу не заклеить. В дом не приведешь, на работу не пригласишь. В на­шем офисе свидание не назначишь. Парковые прогул­ки отпадают. В твоем возрасте заниматься любовью на скамейке неприлично. Значит, нужно познакомить­ся с женщиной, у которой есть квартира!

— Ну, это слишком примитивно. Пусть меня и оста­вила жена, но не могу вот так грубо. Хочется, чтоб понравилась, чтоб потянуло к ней,— глянул на море мечтательно.

— Егор, проснись! Для того, чтобы понравилась, для начала нужно познакомиться! — встрял Соколов.

— А где? Я с работы во сколько прихожу? Все пу­тевые спать ложатся. Уж не в зоне ль предлагаете знакомство? С кем?

— Разве у нас только зэчки? Оглядись! С тобой в отделе трое хороших девчат работают. Даже их имен не знаешь! Может, какая-нибудь — твоя судь­ба? Приглядись! А то наши бабы сочтут евнухом или человеком другой сексуальной ориентации, короче, голубым.

— Только этого не хватает мне! — вскочил Егор.

— Чего кипишь? Нормальный мужик должен оста­ваться таким во всем. Не давай повод считать тебя извращенцем. Мы знаем, в городе никого не имеешь. На работе тоже. Значит, что-то не в порядке! — наста­ивал Касьянов.

— Мужики, или забыли, что у него теща есть? — напомнил под общий смех Ленька.

— Слушай, она хоть и не моя мать, но позорить не позволю!

— А разве это стыд? Куда хуже быть импотентом или лидером! Тебя любимчиком назвали. Это комп­лимент.

Егор отошел, стиснув кулаки, и тут же услышал:

— Что-то у меня на душе скверно. Словно беда случилась где-то рядом. Все передумал. Вроде ждать неоткуда, а сердце ломит. Уж не отмочили ль что-ни­будь бабы в зоне? Сам отправил Ирину, теперь хоть пехом ее догоняй!

— Да успокойся ты! Бывает, навалит хандра ни с чего. И у меня такое случалось. Срывался в зону среди ночи, а там тихо, зэки спят. Я их поштучно по головам считал, точно цыплят в инкубаторе. Случа­лось, даже после этого сижу в кабинете до самого утра, а проклятая дрожь от макушки до пяток продирает. Все наши нервы! Сдают и гробят нас, даже когда не­приятность минет, бессонница накатывает. Неделю спать не могу, как тогда с паханом. Никакие таблетки не помогали. Мало ли причин к тревогам? Одна беда у нас — расслабиться не умеем,— подытожил Соколов.

— Попробуй расслабься, когда под хвостом от стра­ха мокро. И все трясется.

— Федь, мне тебя уговаривать? Давай еще по глот­ку, страх пройдет! — предложил Александр Иванович.

— Федор Дмитриевич, расскажите, как Вы стали начальником женской зоны? В наказание или в поощ­рение? Обычно на эту должность женщин сажают,— спросил Егор.

— Одно ты верно подметил: на эту должность толь­ко посадить могут. Я ж тогда с войны вернулся. Без ног. Ну, кому нужен? Здоровые мужики без работы му­чились. Тут же хоть с моста вниз головой. Пенсия ко­пеечная. Стал обузой для семьи. Мало того, что кор­мить и лечить, еще и ухаживать за мной надо. Ну, совсем облом. Может, порешил бы тогда себя. Но мамка почуяла, угадала сердцем и на секунду одного не оставляла. Настырная, пробивная, она сумела до­биться, чтобы мне сделали протезы. Заново учила хо­дить. Уж сколько шишек и синяков получил поначалу. Мамка все сглаживала, где уговорами, где шуткой. Друзей моих, афганцев, пристыдила и вернула. А ког­да увидела, что с помощью ребят на ногах хорошо держаться стал, пошла к военкому, к начальнику ми­лиции. Стала писать жалобы. Так-то вот и вызвали в милицию, к начальнику. Он предложил эту должность, а я согласился, потому что выбора не имел. Тут же хоть какой-то заработок. Начальник милиции был уве­рен, что не потяну, не справлюсь. Зато мать жаловать­ся перестанет. Ничего он мне не рассказал, никаких советов не дал. Одно у него напутствие имелось: «Иди, вкалывай себе на хлеб». Поначалу я не хуже тебя на все бараном смотрел. А бабы это подметили, что но­вый, неопытный, попытались воспользоваться. А уж сколько их пыталось затянуть на себя! Конечно, не без корысти. Я в то время, после войны, молодым был, горячим и голодным, но нужно было уметь сдержать себя. У меня получилось. А бабы, случалось, в каби­нет врывались. Иная повалится на дорожку, истерику изобразит, вся корчится и орет: «Хочу тебя! Если не хочешь меня—убей, чтобы не мучилась!» Бывало, прямо на шею прыгали. Я терялся, хотя войну прошел. Язык не поворачивался грубить женщине, но с колен скоро научился стряхивать. А когда узнал, какими бывают бабы, все стопоры как рукой сняло. И уже ни одна не пытается тормознуть, не прыгают и не заигры­вают, не грозят и не зовут. Знают, ничего им не обло­мится. Не вгонят в краску, не заставят заикаться от растерянности. Сколько пакостей они мне устроили, счету нет. Прибудет какой-нибудь проверяющий из про­куратуры, они жалуются, что я кое-кого домогаюсь. Тот следователь ко мне с претензией, мол, сам срок схло­почешь, подумай над своим поведением. Я, понятное дело, спрашиваю, кто сказал, где жалоба? Он в ответ: «Уговорил, что побеседую с тобой. Если было б заяв­ление, я к тебе уже меры принял бы». «А ты не уте­шай! Пусть напишут! Мне даже интересно, кому стук­нула эта идея в башку? Я не только домогаться, не прикоснулся ни к одной. Мысли не допускал о близо­сти. Пусть бы лучше в Афгане все с корнем вырвало!» По делам знал, кто в зоне наказание отбывает Конеч­но, имелись как теперь те, которые в зону ни за что попали. Но большинство совсем другие! Редкостные паскуды и сволочи. Их не сажать, отстреливать нужно как зверюг. Все равно таких ничто не исправит, даже могила! Скольким они искалечили жизни, счету нет!

— Это Вы о наших женщинах? — удивился Егор.

— Конечно!

— Хотя не странно! Я некоторые дела вчера гля­нул, так наткнулся на такое! Не всякий мужик утворит, не согласится пойти на ту мерзость ни за какие «баб­ки». А вот бабы...

— Всякие есть и среди них. Человеческое стадо гадами богато! — вздохнул Касьянов и, тяжело охая, встал, подошел к самой воде. Он смотрел на лунную дорожку, таявшую в тумане.

Что виделось ему? Что вспоминалось?

Никто из мужчин не уснул в ту ночь. Соколов долго спорил о чем-то со своими ребятами. Федор Дмит­риевич и Егор сидели у моря молча, думая каждый о своем.

Ранним утром за ними приехала Ирина и развезла мужчин по своим зонам.

Едва Касьянов с Платоновым вошли на террито­рию, дежурный по зоне подошел. Федор Дмитриевич по лицу понял, что-то случилось, и внутренне сжался.

— Серафима повесилась,— сказал срывающимся голосом дежурный.— Банщица, там в бане и повеси­лась. Перед отбоем хватились ее. При ней записку нашли. Она у Вас на столе лежит.

— Кого в смерти обвинила?

— Саму себя. Посетовала, что прожила впустую. Устала от ненужности и одиночества. Решила уйти, пока не состарилась, тогда мог страх появиться. Никогда никому не говорила о задуманном, поэтому все неожи­данно случилось. Была и вдруг ее не стало,— пожал плечами дежурный по зоне и, указав на мрачную, по­темневшую баню, добавил,— она и теперь там. Не знаю, куда определить? А бабы теперь уже базарят, что не пойдут мыться в баню. Симки будут бояться.

— Когда живой была, ходила, жила среди них, из­водили ее все. Теперь, когда Серафимы нет, они испу­гались! Тогда не стоило обижать человека, может, и те­перь совесть за пятки не кусала бы. Да и прикиды­ваться не стоит: наших баб испугать непросто.

— Федор Дмитриевич, на складе драка! Я уже со­общил охране!

Касьянов торопливо поднялся в кабинет.

Уже много позже от сотрудниц отдела узнал Егор, что случилось на складе.

Женщины выгружали из бортовой машины мешки с продуктами: сахар, муку, макароны и крупу. Все шло нормально, пока одна из зэчек не наступила на ногу приемщице. Та, взвизгнув от боли, дала пинка. Насту­пившая с мешком сахара на плече пропахала лицом по полу склада, положила мешок, а на обратном пути въехала в зубы кулаком своей обидчице.

Драка завязалась мигом. В ход пошло все, что по­пало под руки. Первым делом ухватили лопаты. Их на складе имелось нимало. Надежные, тяжелые, они за­ходили по головам, спинам, по животам, по всему, что было доступным и осталось незащищенным. Послы­шался первый вой: кому-то рассекли голову. Это при­дало азарт, драка становилась все свирепее. Вот уже трое зэчек валяются на полу под ногами дерущихся. Их не оттащили в сторону, по ним топтались ногами, о них спотыкались, матерясь.

— Я тебе, сука, всю шкуру до жопы спущу! — гро­зила одна зэчка другой, залепив той лопатой в лицо. Та не устояла на ногах, отлетела к мешкам, захлебы­ваясь кровью, изо рта у нее посыпались выбитые зубы.

Две здоровенные бабы придавили в углу несколь­ких зэчек и уже собрались поприжать их вилами, как на склад ворвалась охрана. Она не стала вникать, кто из дерущихся прав, кто виноват. Всех до единой уло­жили на пол, а затем по приказу начальника зоны от­правили в штрафной изолятор. Но не только двухне­дельную отсидку в «шизо» получила каждая, на целый месяц их лишили свиданий с родными, почты и права отоваривания в ларьке продуктами за свои деньги.

— А если какая-нибудь умрет в «шизо»? — неволь­но дрогнул Платонов.

— Их всех врач осмотрел после драки, сказал, что опасного для жизни нет ничего. Просто возбудились бабы. Слишком хорошо живут, вот и дала выхлоп из­быточная энергия. Им даже полезно посидеть в «шизо». За все время устроить разгрузочные дни даже полезно.

Женщины в отделе смеялись над наказанными зэчками:

— Ну, и рожи у них! Все перекошенные, синие, опух­шие! Смотреть жутко. Зверинец, а не зона!

— А ты в цехе хоть раз была? Вполне приличные женщины. Все умыты и причесаны, каждая занята сво­им делом. Никаких хождений по цеху, ни одного слова. Как роботы работают. Только руки мелькают. Все в оди­наковой спецовке, в тапках. Мне они на одно лицо показались. В цехах им не только поругаться, передо­хнуть некогда.

— Зато и зарабатывают неплохо. На воле они вряд ли столько получат в своих деревнях.

— Воля, она и есть воля! Ни в одном, так в другом месте человек устроится.

— Но не тот, у кого в паспорте отметка об отбытом сроке стоит.

— О чем ты? Теперь все в институты бросились. К станку на завод силой не затянешь. Да и мы, если б не заочный юридический, за который громадные день­ги платить приходится, никогда бы тут не мучились. Сиди целыми днями как пенек, читай их хреновину. Хоть бы одно умное письмо попалось, а то — сплош­ная галиматья. Неужели они от зоны отупели? Хотя и с воли им такое же приходит. Вот послушайте перл: «Привет тебе, Хроська! В какой раз отписываю, а ты ни словом не растелилась, старое корыто! Аль дожи­даешь на свиданье? Но где возьму деньги, чтоб зая­виться в тюрьму. Туда, как слыхал, с порожними рука­ми завалиться совестно. Навроде, должон гостинцев привезти, а кто меня угостит на стари? Я все ж мужик, отличье от скотины имею. Работаю, когда тверезый и держут ноги. Ты не серчай, корову нашу я продал. Вот только не помню, куда подевались деньги? Но, глав­ное, что сам живой! Что ни брехни, а мужик при избе надобен. Я еще хоть куда. Весной огород посадил. Картоха взошла хорошая. А луку мало. Квелый он, весь в меня. С хозяйства у нас осталась телка, да куры с петухом. Клюют меня, когда забываю зерно насы­пать иль воды налить. Ну, еще кот. Тот без молока вовсе захирелся. На нашего пса кидается. Совсем ослеп от стари. Как и я, тебя с Нюськой сослепу спу­тал. Это ж надо так-то! А и ты. Дура стоеросовая, зачем ей глаз вышибла? Вот и сидишь нынче. И я маюсь, вовсе высох весь. Некому меня накормить, помыть и обстирать. Совсем не можно так жить. Вон нашего кобеля суки всего вылизали. А я в непотребных, нико­му не нужных маюсь. И когда твой срок изойдет? Си- лов боле нету никаких. Я ж на Нюську ужо не гляжу. У ей один глаз, второй платком завязан. За это на тебя поныне вся деревня зудит. Ругаются и клянут, что бабу изувечила. Мол, надо было меня, старого, на одну цепь с кобелем привязывать. Во, до чего додумались прохвосты. Выйдешь с тюрьмы, вдвух жить будем. Водиться — не с кем. Хватит! Надоели поучатели. Слышь, Хроська, дура толстожопая? Ты не жди с го­стинцами, сама домой скорей завались. Не могу я дом и хозяйство кинуть на чужих. Оно хочь жид­кое, едино свое. А ты к начальнику своему сходи. Упади в ноги да поголоси. Может, и сжалится, отпу­стит пораньше, пожалев меня, сиротину старую и об­лезлую».

— Откровенный дед! — рассмеялся Егор.

— Зато какой нахальный! — отозвалась Дина.

— Глупый! И как такой до старости дожил? Да еще с бабой! В таком возрасте, а все таскался! — возму­щалась Ленка.

— Люди, идите получать зарплату! — заглянула в кабинет кассир.

— Во, это другой разговор!

— Скорее, пока очередь не собралась.

Егор открыл двери кабинета, пропустив вперед со­трудниц. Уходя, закрыл двери.

Домой Платонов вернулся чуть раньше обычного. Впервые за долгое время застал Ольгу, они вместе поужинали. Егор отдал теще зарплату. Та привычно пересчитала деньги, сказала грустно:

— Ольге новые сапоги нужны, старые вовсе разва­лились. Их уж не надеть, срамотища единая! И туфли надо. Как на все собрать? Умом не сложусь. Может, устроишь меня на работу, хоть куда-нибудь. Что-то заработаю, а копейка в доме нужна...

— Дома Вы полезнее. Свое отработали. Хватит. Не будем брать дорогие туфли и сапоги. Ведь ноги у де­вочки еще растут. Верно, Оля? — обратился к дочери.

Та впервые отвернулась. В глазах сверкнули слезы.

— Все ты экономишь на нас. Ну, если такой не­удачник. Зачем семью завел? А ведь мы тебе повери­ли! Выходит зря. Хорошо, что не все мужчины такие, как ты! - ушла в спальню.

Глава 3. КОНФЛИКТЫ


Егор постучал в комнату к Ольге, но она не откры­ла. Выйти для разговора отказалась, сидела взаперти. А Платонову стало не по себе. Ведь все эти годы он жил для семьи, не позволив себе ничего. И вот такую благодарность получил от дочери.

— Оля, я требую, чтобы ты вышла! Слышишь? Ина­че я сейчас сам открою дверь, но тогда разговор будет другой. Даю слово, ты о том пожалеешь,— предупре­дил Егор.

— Оля, отворись! Не заводи отца! Не будь дурой. И меня не зли,— подала голос теща.

Но за дверью было тихо. Платонов взял на кухне отвертку, быстро открыл двери в комнату дочери. Оль­га лежала на койке, спиной к двери и плакала. Она и не оглянулась на вошедших отца и бабку.

— Что случилось, Оль? Какая блоха точит? Чего ревешь? — спросил Егор дочь и, присев к ней на кой­ку, погладил по плечу.— С чего бунт на корабле? Кто обидел, скажи? Может, я не то сказал?

— А разве не обидно мне носить все старомодное, дешевое, лежалое? Моим подругам родители покупа­ют классные шмотки, не жалеют для них ничего. И только я одна хожу в школу как чучело огородное. На улицу в таком виде стыдно выйти. Одноклассники высмеивают. Мне нет хода на дискотеку, я не гуляю с подругами. Стыдно появиться рядом с ними. В свои шестнадцать как старуха одета. Когда тебе станет стыд­но? Но ведь ничего не хочешь видеть! Приходишь поздно, уходишь рано. Мною совсем не интересуешь­ся. Разве я о таком отце мечтала?

— А разве родителей выбирают по заказу? — воз­разил Егор и повернул дочь лицом к себе.— Послу­шай, Оля! Я не пьянствую, не сорю деньгами, все до копейки привожу домой, не оставляя и малого заначника. Воровать не умею, взяток не дают, приварка не имею. Ты обо всем знаешь. Что предлагаешь мне? Найти другую работу, где больше получают? Так я пы­тался найти, еще когда мама была с нами, но ничего не получилось. Все места, где получают больше или столько, сколько я, давно и надежно заняты. В городе много безработных. Уж не знаю, как твоим подругам удается купаться в шмотках. Я не меньше, чем те родители, люблю тебя, но мои возможности ограниче­ны. Кроме работы, нет других способов заработать деньги. Может, твои подруги подрабатывают на пане­ли? Возможно, их родители заняты в черном бизнесе. Но иного решения я не вижу. Честно теперь зарабаты­вают неплохо только рыбаки, но туда мне не протол­кнуться.

— Родители моих подруг порядочные люди. И дев­чонки тоже! Ни одна не промышляет на панели. Про­сто в их семьях любят не на словах.

— У них оба родителя? — перебил Егор.

— Да! У всех.

— А у нас? Сама посуди, потрать на тряпки, голод­ными останемся. Я то ладно, а вы с бабулей? Неуже­ли ее не жаль?

— Почему у других получается? Даже на счет от­кладывают! И только у нас все мимо. Как же дальше жить, если за мою учебу в институте платить придет­ся? Или оставишь меня без образования? — села Оль­га на койке и стала смотреть на отца в упор.— Ты, вообще, думаешь о моем будущем?

— Конечно!

— И каким ты его видишь? — усмехнулась дочь.

— Я поговорю с руководством. Думаю, помогут. Да­дут направление и будут оплачивать твою учебу.

— В вашей системе?

— А почему бы нет?

— Ты точно не в себе! — отвернулась Ольга.

— Не забывайся! Я не позволю с собой такого тона! — вскипел Егор.

— Ничего себе! Родной дочери предлагает полжиз­ни провести в тюрьме! Да ты больной! За такое с то­бой ни одна из моих подруг уже не разговаривала б.

— Не они, а ты — моя дочь! И не крути носом, ког­да я с тобой говорю!

— Совсем от рук отбилась девка! Дома помогать не хочет. В магазин иль на базар сходить не допро­сишься! Как дальше жить собираешься, дылда без­мозглая? - встряла Мария Тарасовна.

— Чем же она занимается целыми днями? — на­хмурился Егор.

— По подружкам бегает,— обронила теща.

— Значит, не стыдно тебе у них появляться? У тебя семья есть? Почему бабке не помогаешь? — вскипел Егор.

— Ой, достали вы меня обязанками! Почему под­руг домашние не грызут? Не зудят на них? А я только и слышу целыми днями, какая плохая, негодная расту! Устала от вас обоих. Куда уйти или уехать, ума не приложу! — заплакала Ольга.

— Ты ж получила письмо от матери. Можешь к ней попроситься,— сорвалось с языка Егора нечаянно.

— Я конверт порвала вместе с письмом. Вместе с адресом выкинула,— ответила зло.

— Письмо от Тамары?

— Да, было,— признался Егор.

— Даже не сказали. Как она там? — спросила Ма­рия Тарасовна.

— Ничего особого. Письмо Ольге прислала, звала к себе. Твоим здоровьем интересовалась. Написала, что у нее все хорошо.

— И слава Богу,— вздохнула теща.

— Домашний цензор! Тебе мало тюремную почту проверять? Домашних контролируешь? — злилась Оль­га.— Письмо мне пришло. Какое право имел читать его? Я тебе такое не позволяла. Нечего в мои письма соваться. Письмо было мне адресовано.

— Дурочка моя! Именно потому у тебя есть ее адрес, я себе его переписал на всякий случай. Но если вздумаешь воспользоваться, переехать к ней, прежде хорошо подумай. Не случайно предупреждаю. Меня уже предали однажды. И не только меня, но и всех нас. Смотри, чтобы судьба с тобою такой фортель не выкинула.

— Не пугай! Я уже выросла. Все поняла, почему мама от тебя ушла. Может, она по-своему права. Жен­щина — не кобыла! Не может тянуть хомут бесконеч­но. Семейные сани пупок рвут, если их тащить не по­могают.

— Олька, дура, замолкни! Что несешь, не зная? Твой отец самый лучший в свете человек! Вот пожила б ты с родней по моей линии, небось, прикусила б язык, глумная! Дед твой за такие поганые слова башку с тебя сорвал бы и всем накостылял бы, что такого змееныша вырастили. Не стал бы уговаривать, хватил бы за косу, намотал на руку, вломил бы ремня иль вожжами наподдал бы дочерна и выкинул бы на улицу в чем была насовсем, без куска хлеба и без гроша в кармане. Воротиться в дом запретил бы до самой своей смерти! Тебя отец уговаривает. Ты ж, стерва глупая, еще выдрыгиваешься. А кто с себя есть? Ни почвы под ногами, ни дела в руках! Пустышка никчем­ная! Тебя каталкой надо прогладить, чтоб мозги сыс­кала, полудурошная телка! Езжай к своей мамке, та­кою же сукой станешь! Тоже, стыд потеряв, забудешь детей и родителей. В кого только пошли эти простигонки, которые за шмотки и кобелей души и совести не пожалеют? Зачем вы в свет выкатились две шишиги лохмоногие? Ведь хуже на земле нет! Сколько для тебя старались? Так-то оценила?

Ольга затравленно смотрела на отца и бабку. В гла­зах закипали злые слезы. Но вот она не выдержала, соскочила с койки и, наспех сунув ноги в туфли, побе­жала по лестнице.

Мария Тарасовна бросилась следом, но Егор удержал:

— Не надо! Успокойся, мам. Никуда она не денет­ся. Побегает по подружкам и вернется домой. Ей даже полезна нынешняя встряска. Пусть поймет, что чужим не нужна. Дойдет до нее, как своею семьей дорожить нужно. Поверь, совсем иной вернется. Пусть дозреет. Пока Ольга слишком зеленая...

— А поймет ли?

— Куда денется?

— Вдруг к шлюхам пригреется?

— Коль суждено тому случиться, не удержим!

— Своими руками порву в куски!

— Поздно, мам! Девчонка выросла. Ее ровесницы с парнями гуляют.

— Может, и наша приглядела кого-нибудь?

— Скорее всего! Раз наряды стали интересовать, то это не случайно.

— Вот тебе и малышка! Не успела в жизни опреде­литься, уже хвост подняла на своих,— обидчиво под­жала губы теща.— Я, понятное дело, не могла подолгу с ней общаться. Дома работы много: убрать, пости­рать, приготовить. Ольгу не загружала, все жалела девчонку. Она и села на шею. В магазин сходить не докланяешься. Всякий раз отговорки на уроки, мол, задают много. Как-то захожу невзначай к ней, а Олька прыщи давит перед зеркалом. Меня зло разобрало, поругалась с нею. Вертихвосткой, пугалом обозвала. С неделю со мной не разговаривала, характер показы­вала. И я ей не кланялась. На вторую неделю не вы­держала, подошла и спрашивает: «Бабуль, может, в ма­газин сходить нужно или ведро с мусором вынести, так скажи». С того дня навроде примирились. Поумне­ла. Огрызаться перестала.

— А Тамара такою же была? — спросил Егор.

— Нет! Ничего общего. Но у нас, я ж сказывала, дед был сурьезный. Тому не перечь. Коль сказал, так и сделай, иначе душу вытряхнет хоть из старого, хоть из малого. Неслухов и лодырей на дух не переносил. Тамарка в три года полы мела и мыла, в огороде при­учалась управляться. В десять готовить умела и сти­рала. В огороде и со скотиной умела справиться. Но дед никогда не хвалил. Глянет на работу из-под бро­вей. А они у него лохматые были. Вот если зашевелит ими, значит, недоволен. Убегай, покуда его рука не со­рвалась, потому что на задницу с неделю не сядешь. Ладони ровно каменные. Томке от деда тоже перепа­дало. Научилась поневоле убегать от него. Даже ког­да девушкой стала, школу закончила, бывало пойма­ет за косу, как сунет коленкой в зад и отпустит. Девка все углы дома носом проверяла. Конечно, обижалась на деда, но он не только с нею, со всеми такой был. Зато когда помер, стало его не хватать. Порядок из дома словно убежал. Вот тогда поняли и пожалели деда. Эх, если б теперь он жил! Не дал бы Тамарке семью испозорить. Оно и из Ольки путевую девку слепил бы...

— Кулаками доброе не вгонишь, только обо­злишь,— не согласился Егор.

— Неправда твоя. Дед верно сказывал, что умная жена — это хорошо, а умелая — лучше. С детства учил, что если девка не умеет готовить, не будет у нее се­мьи. А если еще грязнуля и лентяйка, такую только за цыгана отдавать. Но и они нынче с выбором. Им тоже никчемные не нужны.

— Случается, свекрови невесток учат...

— То в редкость, Егорушка! Все теперь берут гото­вых. Коли не повезло, выкидывают из семьи. Мамки не вечные. Какая своему сыну лиха пожелает? Вот и Ольга. Она все умеет, но ленивая, и характер гни­лой. Тяжко придется в замужестве, битой и руганной станет жить как барбоска постылая.

— По-моему, она с семьей не поспешит,— улыб­нулся Егор.

— Наоборот, она—лентяйка! Вскарабкается на чью-то шею, чтоб самой меньше вкалывать, и будет мужика погонять всю жизнь. Таким обычно везет.

— Я вот думаю, она сегодня придет домой ноче­вать или у подруг останется? — выдал свое беспокой­ство Егор.

— Хорошо, если у подружки! А вдруг у нее дружок имеется. Что тогда? Ведь и не сыщем! А воротится с пузом, вообще срамотища единая!

— Не накручивай, мам! Чуть девчонка за порог, уже и напридумали. Да и кому нужна такая, без образова­ния и приданого, без специальности и заработка? Ее друзья знают, где я работаю, не решатся на подлость, а с незнакомыми Ольга не общается.

— Чудак ты! Да разве долго нынче подружиться? Это не то, что в мое время. Выйди ночью в подъезд. Там, не знавши имени, враз роднятся, а расставшись, утром друг друга узнать не могут. Время такое пошло, беспутное и бесстыдное.

— Может, позвонить Ольгиным подружкам? Хоть бу­дем знать, где она,— оглянулся Егор на часы.

— Нет, есть еще запас! Давай дождемся! Нельзя сдаваться раньше времени. Много чести соплячке. Пусть ломает себя, покуда не поздно. Иначе потом не плакать, а выть станем! — глянула в окно Мария Тара­совна. Она увидела, как темную улицу перебежала Ольга и вошла в темный подъезд.— Идет! Открывай двери, а то внизу лампочка перегорела. Темно, хоть глаз коли,— предупредила теща зятя.

Егор, едва приоткрыв двери, услышал снизу хрипы и надрывный голос дочери:

— Помогите!

Платонов, скатываясь вниз, услышал звук хлесткой пощечины и голос:

— Не дергайся, сука!

Егор и сам не заметил, как очутился внизу, как вце­пился в горло мужику, придавившему дочь в угол. Он головой ударил ему в лицо изо всей силы, едва тот повернулся. Потом, не дав опомниться, врезал по гор­лу ребром ладони. Человек упал на пол мешком. Оль­га бросилась наверх без оглядки, на ходу одергивая юбку. Какая благодарность? Забыла свое имя! И, толь­ко забежав в квартиру, поняла, кто ее выручил.

Пока Егор сдал нападавшего в милицию, Ольга не­много успокоилась. Правда, слезы еще лились из глаз, но стон и крики уже не рвались изнутри.

Мария Тарасовна решила не ругать, не добавлять горечи, но и успокаивать не стала. Возилась на кухне, не замечая внучку. Та сидела в уголке тихо, испуган­ным воробышком.

Когда вошел Егор, плотно закрыв двери кварти­ры, Ольга подошла к нему, обняла за шею, прижалась к щеке.

— Папка, спасибо тебе! Прости меня, пожалуй­ста! — разревелась снова.

— Он тебе ничего не сделал? — спросила теща.

— Нет! Папка успел его вырубить. Как врезал, он и покатился с катушек. Меня выпустил мигом,— рассказы­вала девчонка, пытаясь улыбнуться, но не получалось. Лицо искривлял страх, пережитый совсем недавно.

— Завтра узнаю, кто это! Случайно ты ему по­палась, или караулил, зная, что вот-вот войдешь в подъезд? Так или иначе, срока ему не миновать. Иди, осмотри себя в зеркале, да придется ехать к эксперту, чтобы зафиксировать следы нападения,— предупредил Егор.

Вернулись они домой уже в полночь. Ольга совсем притихла, виновато смотрела на отца и бабку. Перед сном сказала обоим:

— Ну, не обижайтесь на меня. Я не хотела, чтоб так получилось. Надо было раньше домой вернуться, засветло.

— Не стоило вообще уходить! Чего ты к чужим по­перлась? Жаловаться на своих? Вот и получила урок. А ведь тебя никто не обидел, говорили как с умным человеком...

— Бабуль, ну не ругайся. Все поняла сама. Зна­ешь, как мне сейчас плохо?

— А кто дуре виноват?

— Ладно, мам, давайте лучше порадуемся, что все хорошо закончилось. Ольгу напугали, но не осквернили. Паскудник — в милиции. Оттуда ему не сбежать. Свои ребята, проследят и вломят. Его и на зоне опетушат. Такие дела даром не проходят, жизни не порадуется.

— Пап, а нам в суд надо будет идти?

— Разумеется.

— Ой, позора и слухов не обобраться. Как я жить здесь стану потом? Все за спиной начнут смеяться и пальцами на меня показывать,— съежилась девчонка.

— Прикажешь отпустить козла? Он тут же другую поймает, такую же как ты! И, кто знает, сумеют ли выр­вать из его лап? Вовремя спасти? Ты — не первая и не последняя. Спустить это дело на тормозах не позволю и тебе. Выполни свой долг перед Законом,— ответил отец жестко.

Ольга, понурив голову, пошла спать. Она поняла, отца не переломить.

— Нынче уж не насмелится по потемкам к подру­гам бегать. Дома будет сидеть. Я ее делами загружу так, что не соскучится. Пора в хозяйки выводить. Оль­га давно не ребенок. Пусть и она о семье радеет. Иначе не получится с нее путевая баба!

На следующий день, вернувшись с работы, Плато­нов увидел отмытую, помолодевшую квартиру, улыба­ющихся дочь и тещу. Они были очень довольны друг другом.

— Мам, Оля, поговорить нужно,— позвал обеих на кухню и сказал дочери,— знаешь, кто на тебя вчера напал? Местный псих. У него официальный диагноз и медицинская справка имеются, потому судить не мо­гут. Он не отвечает за свои поступки из-за болезни. В психушку его тоже не берут, там перебор. Больных втрое больше положенного.

— А как теперь? — ахнула теща.

— Мы можем устроить ему отсидку у Соколова, в виду его общественной опасности. Вчерашнее всех мужиков потрясло. Нашли родителей дебила. Они не удивились. Этот случай, оказывается, далеко не пер­вый. Долго спорили, что с ним делать? Соколов не сможет долго держать его у себя. До первой проверки. Зэкам плевать на диагнозы и справки — натянут его всем бараком, до утра в жмуры откинется. Тут родители хай поднимут. Пусть идиот, кретин, а все же свой сын. Нач­нут жалобы писать, тогда докопаются до диагноза и пометут всех. Короче, сами нахлебаемся с ним.

— Что ж делать? — спросила теща.

— Родители предложили свой выход. Они опла­чивают Оле моральный ущерб, а своего недоноска увозят к дядьке-леснику в тайгу, на север Сахалина, за многие сотни километров, навсегда, без возврата в город.

— А почему раньше так не сделали?

— Те потерпевшие взяли деньги и не настаивали на наказании. По-моему, даже обрадовались бы по­вторной встрече. Я настаиваю на его изоляции. В тай­ге он ни для кого не будет опасен. Она и дурака при­мет. Если там погибнет, никто за него отвечать не бу­дет. Согласны?

— А сколько заплатят? — покраснела Ольга.

— Ты уже не дитя! — прищурился Егор, смеясь, и ответил,— хватит одеть тебя как куклу! И, главное, без огласки. Как ты хотела.

— С ума посходили люди! Одумайтесь, пока не по­здно! Да разве мыслимо такую подлость за деньги про­стить? Совесть у вас живая или сдохла?—уперлась руками в бока Мария Тарасовна и, покраснев до корней волос, соскочила со стула, остановилась напротив зятя, заговорила возмущенно, - чего ж родители того дурака не отправили его в тайгу после первого слу­чая? Ждали, когда повторит свою шкоду? Иль у них деньги мешками из-за печки растут? Кому веришь? Брехня! Откуда у стариков такие «бабки», чтоб пога­сить моральный ущерб троим потерпевшим, да при том содержать дурака? Любой мало-мальски разум­ный человек давно отвел бы дебила к докторам и упросил бы кастрировать его! Это единственно вер­ное решение, которое защитило б всех от повтора. И тебе надо было такое потребовать, а не деньги. Где у тебя уверенность, что завтра тот дурак не поймает Олю в подъезде и не сотворит свое задуманное? Мало что они тебе наобещают? Ведь ишак не только изна­силовать, но и придушить в подъезде сможет. Докажи, что он утворил такое, коль за руку не поймал? А тот со зла отчебучит, из-за денег! Сам говоришь, ровно дурь на него накатывает, а не сидит в нем постоянно.

— Погоди, мать, остановись! Чего взъелась рань­ше времени? Я сказал о предложении, а уж как ре­шим, это наше дело,— остановил Егор поток упреков.

Теща окинула Ольгу непримиримым взглядом:

— В мое время девичьей честью больше дорожи­ли и никогда не согласились бы продать ее ни за ка­кие деньги! Она у тебя одна на всю жизнь!

— Прикольная ты, баб! Будто только что из пе­щеры вылезла. Оглядись! Уже другое время. Теперь без денег и положения в обществе я никому не нуж­на. А над девственностью лишь глумиться станут, скажут, что никому не нужна была. Теперь выходить замуж девственной считается позорным,— усмеха­лась Ольга.

— Чего? И это ты, гнида недоношенная, мне, род­ной бабке, такое сказываешь? Хамка неумытая! Да как смеешь такое вслух лепить? — взялась за каталку, но Егор вовремя удержал тещу.

Он вырвал каталку из рук тещи, вытащил дочку из- за двери и заговорил глухо:

— Выслушай, мать, и не кипи понапрасну. Ольга тебе правду сказала. Горькую, но правду! Тяжело с нею смириться нам с тобой, но день сегодняшний уже не вчерашний. Дочь ни в чем не соврала и не виновата, что время все поставило вверх ногами. Теперь деви­чья непорочность не ценится. Она давно осмеяна, из достоинства стала недостатком.

— Ты откуда знаешь? — прищурилась Мария Та­расовна.

— Не забывай, где работаю, в женской зоне! Там так просветили, вам и не снилось. Все узнал. И не ори на дочь, не она придумала новые веяния. Поэтому со­ветуюсь с вами обеими, как лучше выйти из ситуации.

— Конечно, лучше взять деньги и навсегда тихо расстаться с козлом,— ответила Ольга.

— Не надо денег! Мы не продаемся! Нехай кастри­руют гада, а тогда он нам не страшен! — вставила теща.

— Ошибаешься! Лишившись яиц, он до конца жиз­ни станет мстить и выслеживать всех нас. Такую поте­рю, хоть и дурак, не забудет. С деньгами ему расстать­ся проще. А вот кастрировав, наживем лютого врага.

— Так и под суд его отдать! В тюрьме он быстро позабудет, зачем яйцы росли. Там заставят поумнеть! — не сдавалась баба.

— Я же много раз говорил, что справка ограждает его от судебного преследования.

— Пусть заберут в дурдом до конца жизни.

— Говорю еще раз: там буйными перезабито. Теми, кто топоры и ножи из рук не выпускают. Могут семьи погубить.

— Что ж теперь? Пусть насилует всех подряд? — негодовала Мария Тарасовна.

— Увезут его в тайгу,— терял терпение Егор.

Этот спор прервал внезапный звонок в двери. Все трое переглянулись от неожиданности. Глянули на часы: шел второй час ночи. Кто бы мог быть, чтобы без предупреждения прийти в такое время?

— Кто? — спросил Платонов, подойдя к двери.

— Открой, Егор! Это я, Соколов,— услышал знако­мый голос.

Александр Иванович извинился, войдя в прихожую, за поздний визит.

— Глянул, у вас свет горит. Решил, дай зайду, чем по телефону о таком трепаться! — поздоровался с Ма­рией Тарасовной и Ольгой.— Я к тебе ненадолго. Да­вай на кухне поговорим с глазу на глаз,— предложил Егору.

Платонов взглядом попросил своих перейти в зал. Сам закрылся с Соколовым на кухне.

— Неприятность у меня, Егор. Твой придурок в жмуры свалил! — сказал, качая головой.— Я ж его в са­мую спокойную камеру поместил, к ворам, которые ни­когда не прикоснулись бы к нему из брезгливости. Ду­рака не стали бы петушить, пальцем к нему не при­коснулись бы. За других не уверен! У воров даже свободная шконка имелась. Придурку на нее указали и предупредили, что он тут ненадолго, дня на три, пока все выяснится. Сам пошел в кабинет. Я даже не тре­вожился. Никто из нас не обронил ни слова о преступ­лении. Охрана тоже ничего не знала. И вдруг звонок по внутреннему в десятом вечера, мол, уберите жмура из камеры. Охрана сказала, кто накрылся, а вот как случилось, не могли сразу расколоть. Только потом выдавили суть,— побагровел Соколов.— Видишь ли, фартовым западло канать вместе с чокнутым. Они вытрясли из него, за что тот влетел на зону. Не сами тыздили, при них как всегда сявки. Те и постарались, ни одного целого ребра не оставили. Дурак, понятное дело, не хотел колоться, понимал, что ему светит. Но от своего не слинял. Охрана не услышала, потому что дураку кляп в пасть загнали. И не только в пасть, а всюду, чтоб шорох не поднялся раньше времени.

Сявки обронили, что где-то под конец псих сломался и вякнул про все. Тут уж говорить стало не о чем. Воры приказали ожмурить. Теперь он в морге. Что говорить родителям? Нарушены все договоренности, но, как сам понимаешь, мы не виноваты. В вашей женской зоне бабы в клочья разнесли б его.

— Кто их знает,— засомневался Егор.

— Не веришь? А зря! Там у вас сидят и те, кто, испытав на себе такое, убили насильников, а вместо оправдания получили сроки. Разве это правильно? Или лучше было бы остаться в изнасилованных? Конечно, нет! Вот и попадись к ним в руки такой, что сделают? Да круче воров расправились бы! В котлету измесили б! Бабы не прощают надругательства и осквернения. А уж как отомстить, придумали б. Этот приговор дураку вынесла зона и сразу привела его в исполнение,— усмехнулся Александр Иванович и вспомнил,— конеч­но, в вашу зону его не взяли бы. Своих паскудниц хватает. И насильницы имеются. Знаешь о них?

— Мимоходом слыхал...

— Ученицы восьмого класса прижучили ночью ти­пографского сторожа. Дедок дежурил у себя на рабо­те, а эти ввалились и требуют: «Дед, ломани!». Стари­ку годков сорок бы с плеч, за подарок воспринял бы их предложение. Самому не уламывать, не тратиться на шоколадки, не искать, сами предложились. Но в том- то и дело, что возраст уже не тот. И в портках вместо стали сплошной мох вырос. Ему не только троих де­вок, свою бабку нечем стало радовать. А школьницам все нипочем. Завалили деда на раскладушку и пове­сили замок на яйцы. Тот не своим, дурным голосом вопил от боли. Но девки плевали на его крики. Спра­вили свои дела все трое и, выкинув ключ от замка, ушли по домам. Как старик додышал до приезда «нео­тложки», даже врачи удивлялись. Сняли замок, а дед еле живой. За стенку цепляясь, целый месяц ходил. И теперь даже на родную бабку не смотрит.

— А насильниц как нашли? — спросил Егор.

— Через неделю всех достали. По описаниям ста­рика. Оно хоть и город, но всяк человек у милиции на виду. Так поверишь, их даже в зале суда ровесники подбадривали и называли продвинутыми и крутыми.— Вот ни хрена себе! — изумился Платонов.

— Чему удивляешься? Теперь пацаны-первоклаш­ки знаешь чем грозят учительнице, когда та в днев­ник двойку ставит? Ну, да! Ты прав в предположении, в очередь ее огулять всем мальчишечьим составом класса! Так-то вот. А ведь они еще дети! Здесь же — здоровый лоб, бугай, можно сказать. Ворюги забазарили с ним по фене, он — ни в зуб ногой. Посчитали, что «утку» подсунули. Сам не расколется, решили тромбануть. Так и урыли дурака! Оно, может, и к лучшему, что все так вот кончилось. Одной опаской в городе стало меньше. Ну, а ты прости меня. Я и сам не ожидал такой развязки,— вздохнул Соколов.

— Как теперь со стариками говорить? Для нас он дурак, для них родной сын.

— Я сам с ними встречусь, потолкуем. Думаю, они меня поймут правильно и согласятся.

— Послушай, а как же те, кто убил дурака? Неуже­ли простишь без последствий? — спросил Платонов.

(Video) Любовное фэнтези 20 Аудиокнига

— Отправлю их на деляну. Лес будут валить. В этом месяце в тайге двоих потеряли. Одного деревом на­смерть придавило, в лепешку расквасило, второго рысь порвала. Я ж людей на деляне меняю. Месяц одна бригада на заготовках, вторая — на подготовке: сорти­руют и ошкуривают, складывают сортименты в шта­бели, готовят к отправке на суда. Ты сам все видел и знаешь, что работы в лесу зэки боятся. Тайга средь них сама отбор проводит. Вот и пошлю тех двоих на годок без замены. Тебе ведомо, там и месяц выдер­жать — подарок. А за год совсем послушными и тихи­ми станут. Иного выбора нет. Дальше их посылать уже некуда,— умолк Александр Иванович.

— Что ж, случившееся не исправить! — согласил­ся Платонов.

Когда Егор пошел проводить Соколова до двери, теща и дочь уже спали. Лишь на следующий день рас­сказал им о случившемся.

Мария Тарасовна ликовала:

— Получил свое козел! Знать, в тюрьме не без по­рядочных людей, коль за нашу девчонку вступились. Нет больше полудурка, и говорить не об чем!—улы­балась бабка.

— А как же я теперь? — растерянно спросила Ольга.

— Копить будем. Иного выхода нет,— понурился Егор и только тут приметил краешек письма, торчав­шего из газет, пришедших сегодня.— Письмо! —указал на конверт.

Ольга ловко выдернула его и сказала, смеясь:

— Это мне! От мамы!

Девчонка прижала письмо к себе, пошла в комнату, пританцовывая.

Мария Тарасовна, поджав губы, ушла на кухню, по­звав за собой зятя. Они пили чай, тихо переговарива­лись, ожидая Олю. Что ей написала мать? Но девчон­ка не торопилась. Из ее комнаты не доносилось ни звука. Лишь к вечеру она вышла в зал задумчивая. Оглядела обоих и сказала:

— Ну, вот и все решается само собой.

— Ты это об чем? — не поняла Мария Тарасовна.

Егор отошел к окну, смотрел на улицу, людей, про­ходивших мимо. Он понял все, едва глянул на дочь. Слова стали лишними.

Но Ольга не поняла, не почувствовала. Ведь са­мые безжалостные из всех — это родные люди. Толь­ко они, зная самые больные места, бьют по ним, не щадя, без промаха.

— Вобщем, я решила и уезжаю к ней. Конечно, на­совсем. Постараюсь не возвращаться. И если вы хоть немного желаете мне добра, то препятствовать не бу­дете. Я устала жить в нищете. У меня всего в обрез. И мне хочется стать врачом как мама, а у тебя нет денег, чтобы оплачивать учебу. Да и как пойду на за­нятия в институт вот в таком тряпье? Теперь даже чучело лучше одевают. Может, в ваше время горди­лись честностью, порядочностью, зато теперь таких называют лохами, отморозками. Вы вконец отстали от жизни и дышите как пещерные ископаемые. Огляди­тесь, потоп давно прошел! Вы не только в другом веке, но и в иной эре!

— А можешь без насмешек, сопливый змееныш? — не выдержал Егор и повернулся лицом к дочери, за­метно побледнев.— Здесь, в нашей семье, никто нико­го не удерживает силой. Хочешь к матери, поезжай! Но не смей унижать нас с бабулей. Не за что! Мы делили все поровну, хлеб и тепло. В том ты не знала отказа. Одно не смогли вставить — совесть, а может, душу. Только жизнь штука скользкая, погоди хвост под­нимать. Неровен час за него поймают, а я уже не при­му, потому как предавшая однажды способна на лю­бую подлость, потому что нет добра в твоем сердце. Впрочем, чему удивляться, яблоко от яблони недалеко падает...

— А что про меня Тамарка пишет? — словно про­снулась Мария Тарасовна.

— Привет передала! — ответила Ольга сипло.

— И все? — потекли по щекам женщины слезы. Уж как старалась их сдержать, но не вышло.— Иль она загодя схоронила меня? Это как же так? Ровно бар­боску кидаете? Куда мне деваться, коль свои кровные отворотились? Кто я Егору нынче? Вы о том подума­ли, две бесстыжие? Ведь я ради вас свой дом про­дала, думала, что в семье до гроба останусь. А вы так-то? Негодяйки!

— Я при чем? Мама о твоем переезде словом не обмолвилась. Не могу самовольно за нее решать. Да и билет теперь в крутую копейку обходится. Если бы­ли б у меня свои деньги, вопросов не возникло!

— О чем спорите? Опять деньги? Ну, могу одол­жить у своих тебе на билет, но тебя там не ждут. Иначе позвала бы! Не злись, мать, ты там лишняя, а почему, мы оба понимаем. Нового зятя станешь со мною срав­нивать, а те сравнения, чую, не в его пользу. Вот и от­секла заранее, чтоб никого не злить. Ведь вот заметь, она зовет, а он отмалчивается. Такое не с добра, что­бы потом к нему претензий не было. Тамарке есть чем упрекнуть Ольгу, мол, сразу со мною ехать отказалась, потом с отцом не ужилась, уехала, теперь в моей се­мье не по кайфу, мол, не пора ли к себе присмотреть­ся? С тобой такой разговор не получится. Ты — взрос­лый человек и сможешь дать отпор за себя, сказав всю правду Ты на это имеешь право, а потому тебя боятся. Не зовут, чтоб новый муж, задумавшись, саму не выкинул.

— Егор, милый, но ведь она—дочь мне!

— Мне ли о том не знать? Но разве я за все годы хоть раз упрекнул Вас Тамарой?

— Нет. Грех говорить лишнее! — вытерла слезы со щек.

— Так чего плачешь, мам? Иль невтерпеж к Та­марке? Соскучилась по ней?

— Отвыкла от нее, Егорушка! Ведь за все годы ни единого письма не прислала. За правду обиделась. А мне каково? Пусть ее судьба накажет в старости моей долей. Мыслимо ли родную мать на кобеля про­менять?

— Хватит о ней! Я понимаю, не сладко ей прихо­дится. Что поделаешь? Сама решилась. Дочь удержи­вать не могу. Она — наш общий ребенок, а Вас не от­дам. Все потому, что Тамара легко согласилась на раз­луку с Вами, а я привык и прикипел к Вам как к своей родной и кровной. Живите у меня. Уж какой есть, нам не привыкать друг к другу,— улыбнулся Платонов теще.

— Я через два месяца получу аттестат. Закончу школу и уеду. Может, вы разрешите мне это время пожить с вами? Все ж родня как никак! — усмехнулась Ольга, оглядев отца и бабку.

— Живи! Тебя не гонят, наоборот, пытаюсь образу­мить! — отозвался человек и в сердце вспыхнула сла­бая надежда.

— Оставайся, мы — не звери! У тебя еще есть вре­мя все обдумать. Спроси свое сердце. Оно тебе под­скажет разумное! —ответила Мария Тарасовна, вздох­нув тяжко.

Узнав о желании дочери уехать к матери, Платонов поскучнел. Он стал задумчивым, молчаливым. «Ну, по­чему от меня все бегут? Ушла Тамара, теперь Ольга собирается покинуть. Одна лишь теща остается. Да и та, потому что не зовут. Как и я, никому и нигде не нужна! Неужели все из-за нехватки денег? Но Тамара не из нужды сбежала. Я ее не устраивал. Скучный, однообразный, не умел ее веселить. До того мне было? Побыла б сама в моей шкуре хоть неделю, не только о веселье, свое имя забыла б»,—думал о своем че­ловек, пододвигая к себе стопу писем, которую нужно было проверить до вечера.

«Мамочка! Как не хватает тебя! Просто сил нет ни­каких! Мы с папкой разрываемся на части, а дел не убывает. Но скоро каникулы на все лето, не надо бу­дет ходить в школу. Все станет легче. А ты не беспо­койся, огород мы посадили. Все у нас будет. Картоха хорошо взошла. Уже и морковка, и свекла появляются, укроп и петрушка проклюнулись, поэтому не пережи­вай, все дома в порядке. Телушка наша, что зимой народилась, вместе со стадом ходит на пастбище. Корова всегда с ней рядом. Никуда одну не отпускает от себя. А вот свиньи промежду собой часто дерутся. Куры цыплят высиживают. Папка в этот раз трех клу­шек посадил. Хочет побольше кур к зиме. Он говорит, что ты к снегу должна домой воротиться. Потому зиму все ждем. Каждый день в окно глядим: не пропустить бы снег, скорее бы тебя увидеть. А то лицо твое стали забывать, так долго тебя нет с нами. Никто нас не гладит по макухам на ночь, не зовет цветочками и ла­сточками, не скажет, что мы — красавицы. А так хочет­ся услышать это снова! Знаешь, если б можно было, я пехом бы к тебе пришла и уговорила б дядьку, злого сторожа, отпустить тебя домой, к нам. Ну, разве это взаправду можно, что за мешок комбикорма от нас забрали так надолго! Ведь в совхозе все воруют. Кто что может. Мы все знаем, но почему только тебя уви­дели и отправили в тюрьму одну за всех?..»

Егор отодвинул письмо, отчетливо представил кре­стьянский дом. В темном окне, прилипнув всеми коно­пушками к стеклу, детские лица смотрят на дорогу, ждут мать. Они ее любят. Может, пока малы?

«...Мамка, а меня Серега лупит. Скажи ему, чтоб не дрался! Не то я тоже сопли гаду расквашу! Вчера мы с ним в городе продавали газеты, и у меня получилось на пять рублей выручки больше. Он их у меня отнял. Еще и накостылял. Я папке пожалился, он велел са­мим разобраться. А как, если Серега на целую голову и три года старше? Я покуда не могу одолеть, зато когда вырасту, выкину его из дома насовсем...»

«Еще один домашний тиран растет»,— подумал Егор и отодвинул письмо. О своем задумался.

Вчера приметил, что Ольга стала готовиться в до­рогу. Вытащила с антресолей чемоданы, протерла их от пыли и начала укладывать в них свои вещички.

Егор случайно открыл дверь в ее комнату, хотел пожелать дочке спокойной ночи, а, увидев сборы, по­нял, что скоро придется смириться с отъездом и ска­зать последнее слово «прощай».

Даже мысль о таком сдавила дыхание, и слово вста­ло костью поперек горла.

Ничего не сказав, он закрыл за собою дверь, ушел на кухню к Марие Тарасовне. Та знала о сборах. Ольга уже сдала все экзамены, отказалась от выпускного ве­чера, чтобы сэкономить деньги на дорогу. Через три дня она получит аттестат и... уедет. Ее решение не изменилось.

Егор знал, что Тамара выслала дочери деньги на дорогу. Ольга сказала о том и берегла их. Мария Та­расовна однажды сорвалась:

— Хоть бы когда-нибудь копейку мне подкинула. Пусть бы на лекарства! Дочка называется! Хуже зверя. Срамотища единая!

Егор оборвал поток упреков, сыпавшихся не по адресу.

— Пошли, чайку попьем,— позвал Марию Тарасов­ну, взяв ее за локоть.

— Не хочу!

— Я прошу тебя, мам! Успокойся! Пойми меня пра­вильно, у льда тепла не вымолишь. Неоткуда его взять.

— Так ведь бросили они нас!

— Выходит, чужими были все годы, а мы их не по­няли. Ну, и ладно, насильно не пришьешь и не удер­жишь. Может, вместе им будет легче! — умолк Егор.

Прошло еще три дня. Дочь принесла из школы ат­тестат и, никому не показав его, положила в сумочку. Ольга даже билет на самолет купила и вечером выш­ла в зал, села рядом с отцом у телевизора.

— Я завтра уезжаю. Вы не обижайтесь, не ругайте меня. Ну, пора думать о будущем. Тут, в Поронайске, мне делать нечего. Нет даже института, в который хочу поступить. Да и жить здесь невыносимо. Пора на свои ноги становиться. Сколько на твоей шее сидеть буду? Пойду работать, стану помогать вам с бабулей,— гово­рила примирительно.

— Ты о себе думай, о нас не беспокойся. Проживем как-нибудь, много ли нам нужно? — успокаивал отец.

— Стыдно мне перед вами. Но что могу поделать? Не я решаю, кому ехать. Да и мама, видно, не сама по себе живет.

— Оль, ты уже взрослая и все же послушай, что я скажу. Теперь попадешь в чужую семью: мать за эти годы отвыкла, а отчим — вовсе посторонний че­ловек. С ним тебе тяжелее всего будет ужиться. Сдерживайся, не давай волю эмоциям. Не вбивай меж ними клинья раздора! Сразу станешь ненавист­ной, лишней в семье. Не сравнивай меня с ним. Я тебе — родной отец! Эту разницу ощутишь сразу, но свое мнение не высказывай вслух. Не советую. Не зли Тамару, не проси для себя слишком много и сразу. Это, конечно, не понравится отчиму. Если он начнет придираться по пустякам, перейди в об­щежитие, но без скандала, не хлопая дверью и ни­кого не упрекая. Если и в этом случае будет невмо­готу, черкни мне или позвони, я по возможности помогу, вышлю денег. Когда закончишь, если на то будет твоя воля, возвращайся в Поронайск. Работы врачам здесь всегда полно. Без дела не останешь­ся. Впрочем мы всегда будем ждать тебя,— закон­чил охрипшим голосом.

Ольга поцеловала отца в висок.

— Какой ты хороший у меня! — прижалась теплым котенком как когда-то в детстве.— Не провожайте меня, а то разревусь. Ну, перед дорогой нельзя плакать, го­ворят, что заплакавший при расставании уже никогда не встретится с провожавшими. Я хочу увидеть вас. Пусть через годы, но не прощаюсь. Я буду писать! Только вы не выкидывайте меня из памяти насовсем. Я вернусь к вам...

Мария Тарасовна весь следующий день возилась на кухне, готовила внучке в дорогу. Пирожки и котле­ты, жареная курица и вареные яйца,— все складыва­лось в сумку, которую под вечер не смог поднять даже Егор.

— Перестаралась мать! Тут не на дорогу, на целую зимовку запасов! Как раз до окончания института! — смеялся, давя слезы.

— Бабулька, зачем столько ватрушек? А котлет — целая кастрюля! И сало я не ем. К чему столько рыбы? Ну, ладно банку икры, ты же целых три положила! Мо­локо в дороге пить не стану, да еще к ним соленые огурцы! Я с таким прицепом без приключений не добе­русь к матери! — опустошала Ольга сумку, оставив себе лишь небольшой сверток, который без труда положи­ла в боковой карман чемодана.

И все же Егор набился в провожатые. Вызвал так­си и вместе с дочерью спустился к машине. Оля пома­хала рукой бабке, стоявшей у окна. Та, напуганная внуч­киным предупреждением, очень боялась заплакать и сдерживала себя изо всех сил.

Зеленые вагоны поезда вытянулись длинной гусе­ницей. Скоро они повезут Ольгу в Южно-Сахалинск. Там дочь пересядет в такси, потом — на самолет и улетит с Сахалина надолго, а может, навсегда. До­ведется ли увидеться? Ведь единственная родная кро­винка в целом свете,— ломит сердце, вот некстати разнылось.

Егор подал Ольге чемоданы, помахал ей рукой, ког­да дочь выглянула из окна. Вскоре поезд тронулся. Платонов смотрел вслед, пока состав не скрылся за поворотом. Вот и перрон опустел. Не слышно стука колес, человек шел домой, не видя под ногами дорогу. Он долго сидел на скамье возле дома, не замечая любопытных взглядов соседей, осуждающе качающих головами:

— Ну, и набрался мужик.

— На радостях. Еще одна забота свалилась с плеч.

— Уж теперь оторвется на полную катушку.

— С бабами что ли?

— Да с чем хошь!

— Так в доме теща осталась!

— А кто она ему нынче? Чужая морока. В любой момент поджопника даст.

— Егор, Егорушка, пошли домой, милый,— вышла во двор Тарасовна и, взяв под локоть, увела зятя от пересудов.

Не скоро пришел в себя человек. Оставшись со­всем один, он стал раздражительным и угрюмым.

Его состояние заметили. На выходные Соколов и Касьянов снова вытащили Платонова на рыбалку. Ночью у костра заговорили с ним по душам.

— Думаешь, только тебе тяжко? Дочка уехала! Но ведь учиться! А могла и замуж выйти на материк. Дев­ку не удержишь! Теперь помогать ей станешь. Каждый месяц! Такова отцовская доля, но ты не горюй. Хо­чешь, порадуем? — предложил Александр Иванович.

— Чем? — устало спросил Платонов.

— Тебя в звании повысили.

— Ну, и что с того? Меня жизнь сначала из мужей, теперь из отцов разжаловала.

— Не темни. Все образуется и вернется на круги свои! — тряс Соколов Егора.

— Кто куда вернется? Никому не нужен!

— Кончай сопли жевать, дружбан! Ведь понять дол­жен сам, без базара! Мы с Федей не зря над тобою бьемся. Замену себе лепим из тебя! До пенсии обоим недолго осталось. Я только ее жду, чтоб скорее на Украину слинять. Там уже квартиру купили, обставили целиком. Даже машина с гаражом имеются. Дачу при­купили. Уеду и буду отдыхать до конца жизни. Федя тоже не терял время зря. Погоди, и ты распрямишься! Не зацикливайся на бабах, не верь им! Для себя живи! Сбрось с шеи семейный хомут!

— А одному что нужно? — вздыхал человек.

— Ты вот что: помимо своего дела начинай осваи­вать все! Средства связи, работу охраны, короче до хозяйственных проблем. Мы с тобой не шутим. Да и ты — не мальчик! Время летит незаметно. Когда при­дет пора принимать зону, чтоб был полностью готов к работе и не робел, не терялся. Ведь подсказать и помочь некому будет. А в нашем деле, сам знаешь, не то минута, случается, секунда дорога! — положил руку на плечо Егора Касьянов.— На первых порах труд­но будет, потом втянешься.

— В каждое дело и ситуацию вникай. Случается, они иногда повторяются. Особо в вашей зоне! Хотя и в моей не без ежа под задницей. Ни одной ночи не заснешь спокойно. Если не придушат, так утопят в «па­раше», или снова в бега какой-нибудь козел намылит­ся. Отлавливай пидера по Поронайску. Вон вчера двое хотели смыться. А на море шторм такой, что не высу­нуться. Поймала охрана в луч прожектора, а те двое уже на середине. Дали по ним очередью, и конец. Го­ловы насквозь прошили. Утром обоих на берег выбро­сило море. Иного выхода не было. А ведь дурье дре­мучее! Одному из них чуть больше года оставалось. Чего в побег намылился? Оба из одного барака, все­гда в паре работали.

— За такими всегда глаз да глаз нужен,— встрял в разговор Касьянов.— У нас в столовой тоже драка завязалась. Бабы меж собой хуже собак сцепились. Из-за жратвы. Одной зэчке забыла повариха мясо по­ложить в миску. Та и наехала без стопоров, полезла с разборкой на кухню. За нею все следом. Повариху схватили, хотели голой задницей в кипящий котел су­нуть, но дудки. Не вышло. Жопа не вписалась, оказа­лась шире котла! Не рассчитали зэчки, что эта задни­ца поварская. Она и должна быть как выставка. Но повариха к тому же ушлой оказалась. Когда ее приме­ряли на котел, она поджала ноги, уперлась в край котла, из него как ливануло! Всем передницы ошпарила ми­гом. И не только, но и ноги, животы, сиськи! Короче, с десяток баб поплатились своими причиндалами. А повариха соскочила с печки, легким испугом отде­лалась. Только подошвы тапок подпалило малость. Остальное все цело. Вот тебе и наказали! Ну, помощ­ницам по кухне по соплям досталось мимоходом. Но такое проходит быстро. Зато нападавшие в больничке валяются. Хотел их в «шизо» впихнуть, чтоб остыли малость, да врач отговорил. А уж как бы проучил сво­ру! Ишь, лахудры, им еще мясо подавай! Я сам дома не всякий день его вижу! — возмущался Касьянов.

— А я слышал, что те бабы уже за столовой меж собой передрались! — вспомнил Егор.

— Вот я о том и говорю! Лишь бы кулаками пома­хать стервам! Засиделись в цехах, подвигаться захоте­лось. Налетели на охранниц, мол, им повариха мяса много дает. Короче, когда разогнали свору, раскидали кого куда, я приказал повару ставить на раздаче бри­гадира из цеха, чтоб не было больше шухера. Против этой бабы, она у них бугриха, ни одна зэчка хвост не поднимет. Эта любой стерве глотку перекусит.

— Федь, ну, расколись по совести, мы ж свои тут, не­ужели ни с одной шашни не крутил? — спросил Соколов.

— Санька, ты ж меня сколько лет знаешь! Баб на стороне, конечно, имел, но не в зоне. Придерживаюсь правила: где живешь, там не трахаешь. Так самому спокойнее и никакой подлянки ждать неоткуда.

— Крепкий мужик! Честно говоря, я за себя не смог бы поручиться в твоей зоне. Глядя на тебя и Егора, завидую выдержке обоих. Какие женщины сидят в ва­шей зоне, а вы как слепые, словно не видите. Нет, я так не смог бы! Обязательно приголубил бы какую- нибудь! — улыбался Соколов.

— Потому у тебя одни козлы! — огрызнулся Егор.

— Сань, с годами и к бабам приходит равнодушие. Только на первых порах их замечаешь. А как глянешь в ее дело, мама родная, черные очки напялишь, толь­ко чтоб ее никогда больше не видеть.

— Но все же нравилась какая-то?

— Ох, и давно это было, лет десять назад. Привез­ли к нам партию женщин с материка. Все с большими сроками. Все молодые, все издалека. И эта среди них, Татьяна. Я сразу ее приметил, хотя красавицей не была, но имела свою изюмину. Она стояла в общем строю, но сама по себе, не смешиваясь с остальным бабьем. На меня даже внимания не обратила, не гля­нула в мою сторону. Стояла, отвернувшись от всех, ни с кем не разговаривала, даже на сторожевую овчарку, задевшую мимоходом, не оглянулась.

— О ком-то задумалась,— вставил Соколов.

— Дочка осталась у нее на материке. С дедом и с бабкой. Совсем малышкой была в то время. Едва ходить научилась, своих узнавать. Татьяну мамой зва­ла. Видно, на тот момент голос дочки в ушах стоял, и виделась как наяву через все расстояния. Хороша была женщина! Волосы русые, от природы кудрявые. Глаза синие, большие. Нос курносый, маленький рот и лицо чистое, круглое, совсем юное, без следа порока.

— Ну, прямо ангела изобразил! Так я и поверил! Ты лучше вякни, за что она в зону влетела? — усмех­нулся Соколов пренебрежительно.

— В то время по окончании учебных заведений да­вались выпускникам распределения на работу. И раз­гоняли недавних студентов по всему свету: кого — в пу­стыню, кого — в тундру, другого куда-нибудь в болота сунут. Хоть сдохни, но отмолоти два-три года, отрабо­тай свой диплом. Не посылали из города лишь тех, кто успел обзавестись семьей, забеременеть, а еще луч­ше— родить ребенка. Понятное дело, что студенты, зная о том, к окончанию вузов уже кучковались, сбива­лись в пары и к защите дипломов почти все станови­лись семейными. А кому охота уезжать из своего горо­да на север к нивхам или корякам? Да и казахи с тур­кменами — не подарок. Всем хотелось остаться в сво­ем городе, где учился. Эту возможность пробивали всеми силами: деньгами, связями, влиянием родни. Ну, а если ничего из этого арсенала не имелось, иные девки шли на интим с ректоратом.

— Ну, что старые песни крутишь? Такое всем зна­комо. Ты по сути скажи! — встрял Соколов.

— Короче, у Танюшки уже имелась дочка. И ее должны были оставить в городе. Таня предъявила сви­детельство о рождении ребенка, но комиссия игнори­ровала все. Женщину распределили на работу в глу­хое село преподавать физику и химию.

— А почему так круто? — не поверилось Соколову.

— Татьяна на тот момент развелась с мужем. А ко­миссии нужно было все дыры заткнуть, выполнить за­явки по обеспечению специалистами. Вот она и попала под горячую руку. О ней так и сказали, мол, в деревне ребенка легче вырастить, и послали в белорусскую деревню, утопавшую в лесах и болотах.— Ну, а Танька твоя нашла там партизанскую мину и подорвала ректо­рат института? — рассмеялся Александр Иванович, ко­торому порядком надоело затянувшееся предисловие.

— Нет! Получив распределение, она надавала по мордам ректору и председателю комиссии! Назвала их взяточниками, негодяями, растленными кобелями и пообещала придать случившееся огласке. Но не ус­пела. Саму взяли за оскорбления, рукоприкладство, угрозы, клевету на высокопоставленных должностных лиц института. Татьяне влепили пять лет. Именно эти лица добились ее отправки на Сахалин. Вот так и по­платилась баба за свой язык,— замолчал Касьянов.

— Всего-то по харям смазала? Ох, и скучно! Нет, даже в своем розовом детстве Я покруче был! Узнал, что моя училка змей боится, и принес в школу ужа за пазухой. И надо ж, меня к доске вызвали рассказать наизусть «Песню о буревестнике». Я, конечно, ни в зуб ногой. Зато блатные весь урок мог петь. А учил­ка взъелась и требует к доске. Я корячился, сколько мог, а потом вышел. Она села к столу, приготовилась слушать. Ну, я время даром не терял: задрал рубаху, мигом снял ужа с пуза и положил на плечо училке так бережно, аккуратно. Она поначалу не поняла, а когда врубилась, увидела, кто по ней ползет, как заорала, завизжала и обоссалась. Ее без сознания уволокли с урока. Весь класс до самой перемены меня на руках носил, а директор школы вынес поджопником из шко­лы на две недели. Тайм-аут взял со мной. Вот это кайф был! А тут, подумаешь, по соплям съездила. Для них даже без последствий! Сама загремела как после­дняя дура! Ты хоть образумил ее?

— Мы симпатизировали друг другу,— покраснел Касьянов.

— Не понял, это как?

— Молча, лишь взглядами обменивались.

— А секс? Иль у вас и это было с дистанционным управлением?

— Да будет тебе!

— Федь, не ломай в дуру! Неужели и тут мимо про­скочило? Тогда ты просто лох!

— Нравилась она мне. Да и я чувствовал, что не­безразличен ей. Это без слов видел. Но ведь женатым стал. Детей имел. Не смог к Татьяне приколоться. Она и так от жизни натерпелась с лихвой.

— Она так и вышла нетронутой?

— Когда уходила на волю, в щеку поцеловала. Ска­зала, что помнить будет всегда. И уже пять писем от нее получил. С воли. Не соврала, не забыла меня, корявого,— оглядел Соколова и Платонова вприщур.— Знаете, мужики, я считаю, что есть между нами и жен­щинами особое чувство. Оно выше секса. Не дает право унизить, опуститься до грязной похоти. Оно под­нимает нас над всеми низменными чувствами.

— Иди ты в задницу! Раскукарекался как петух в гареме! Про высокие чувства запел! К зэчкам что ли? Да у тебя такие змеи прикипелись! Вон половина моих мужиков из-за них в зоне канают. А сколько ребят по их вине на себя руки наложили? Сколько судеб изуве­чено, задумался над тем? Вон перед тобою Егор! спро­си, от чего он несчастен? Кто судьбу изговнял? Этот бабам песни петь не станет, хотя вместе работаете. И мне здесь дуру в уши не гони!—обрубил Соколов резко, пошел к морю, не оглядываясь.

— А как теперь Ваша Татьяна? Устроилась, обжи­лась на воле? — спросил Егор Касьянова.

— Воспитателем в детском саду устроилась. В шко­лу с судимостью не взяли, только через годы. Но сколь­ко пережить довелось. Кстати, ректора осудили. Дип­ломами приторговывал на хлеб насущный. Ничего под­набрал! Купил квартиру в центре, импортную машину. Все конфисковали. На должность и возраст не посмот­рели. Тогда и Татьянино дело пересмотрели, но по­здно. Другие настали времена.

— С семьей у нее не наладилось?

— Вышла она замуж за вдовца. Не совсем тот, кого хотела, но живут вместе. Общих детей завести не ре­шаются. Сводных трое. У нее — одна дочь, и у него — двое пацанов. Вроде пока без проблем.

— Почему она с отцом дочери разошлась? — по­интересовался Егор.

— Ушел он от них, бросил. Слабак или кобель ока­зался,— кто его знает? Татьяна ему поверила. А тот гнус в один день исчез, будто примерещился. Она, недолго поискав, поняла все правильно. Когда дочке семь лет исполнилось, папашка сам сыскался. Но у Та­ни уже другая семья была. Она не захотела менять ее на призрак. Оно и понятно, человек, обманутый од­нажды, в другой раз уже не поверит.

— А не жалеете, что упустили ее? — спросил Пла­тонов тихо.

— Честно? Иногда накатывала грустинка, что по­спешил с семьей. Моя жена неплохая: сильная лич­ность, умелая хозяйка. Прекрасная мать и дочь. Но нет в ней нежности, не ласкова, по бабьей части хо­лодна и равнодушна. Так и не растормошил, не со­грел. Оттого, чую нутром, прошел я мимо ее сердца, не разбудив и не застряв в нем. Она не изменяла мне, не способна на такое, но как многие северянки не го­рела, не вспыхнула любовью. Тлела как пенек, без тепла и радости, лишь по семейной обязанности.

С Татьяной, знаю, все иначе сложилось бы. Но не хочу рисковать и уходить от привычного. Знаю, не сложись с Татьяной, вернуться будет некуда. Моя жена, как все северянки, никогда не примет обратно и не простит. Хотя за все прожитые годы никогда не ревновала. Да и я поводов к тому не давал. Зачем злить бабу, с ко­торой постель каждую ночь делишь? — глянул на Его­ра смущенно.

— Я тоже своей не изменял, а вот получил по са­мые помидоры! — сник Платонов.

— Да будет тебе монахом рисоваться! — оборвал Егора Александр Иванович, вернувшийся к костру с красивой большой ракушкой.— Уж не хочешь ли ска­зать, что кроме жены ни одну больше не познал? — рассмеялся Соколов громко.

— Нет. Здесь я слукавил бы! Но когда женился, будто заклинило. И до нынешней поры тормознутым остался,— признался Егор.

— Закомплексован! Расслабиться нужно. Нельзя всех баб под одну мерку загонять,— заметил Федор Дмитриевич.

— К нам в зону новая партия зэков поступила. Сроки у всех пожизненные, сами—законченные пад­лы. У каждого кровь на руках: либо воровство с раз­боем, или киллерство за плечами стоит тенью,— даю слово, вместо срока расписал бы их всех од­ной очередью, и рука не дрогнула бы! Сколько их ни воспитывай, толку не будет. Ведь они как чело­веческий мусор, только землю засирают,— умолк Со­колов.

— Погоди, а к чему ты эту лапшу нам на уши по­весил? Иль посеял, с кем базаришь? — удивился Пла­тонов.

— Я к тому, что один из зэков последней партии, ну, точь-в-точь — твой портрет. Только молодой. Ве­ришь, поначалу родным глазам не поверил. Все не получалось сказать тебе, а то и попросту забывал. Ты там, на материке, по молодости не оставил какой-ни­будь красотке подкожного сынка?

— Эта песня не обо мне! На «понял» не купишь. И не прикалывайся! — не захотел копаться в памяти Егор.

— Я, конечно, глянул его дело. Ваши данные никак не совпадают. Фамилия и отчество не твои. Родился в деревне Приморского края, уже после того, как ты за­кончил училище.

— Значит, негласное расследование провел? — на­хмурился Платонов.

— Ничуть! И не думал о том!

— За что он сел?

— Эта судимость у него не первая.

— Я о последней спросил.

— Разбойное нападение на семью бизнесмена. Са­мого и жену убил, вместе с ними — малолетних детей. До этого были нападения на инкассаторов, тоже не без трупов обошлось. Первый раз он малолеткой был — выкрутился. Да и банда его отмылила. Потом попался на бабе, бензиновой королеве. Тряхнул клас­сно, саму замочил. Попался, получил срок, но слинял из зоны. В бегах три года канал. Снова попух. На этот раз основательно.

— И что же у меня с ним общего?

— Внешне! Ты только глянь! Твой портрет!

— Мало ли похожих? Случается, двойник объявит­ся, а возьмешь — совсем чужие люди, никакого отно­шения меж ними. Такое у нас в армии было. В Афгане. Один — герой, другой—дезертир. Рядом поставили, у всех глаза на лоб полезли от удивления. Если б сам не увидел бы, не поверил! — встрял Федор Дмитри­евич.

— Да я ни на чем не настаиваю. Просто сказал о похожести,— развел руками Соколов.

— Хватит вам, мужики, о пустом базарить. Идите уху есть. Она отменная получилась в этот раз! — по­звал Касьянов обоих поближе к костру.

— Мои выродки вчера заелись. И знаете с чего? Стали спорить, что лучше: расстрел или пожизненное заключение? Из всех больше наш Дед вопил. Ему уже на девятый десяток перевалило. В тюрьмах полвека прокисал. На волю как в отпуск выходил. Больше полугода не задерживался, и опять на зону сваливал. Зэки ему как старожилу медаль готовят,— хохотнул Со­колов.

— У него на воле никого нет, потому не дорожит ничем,— сказал Егор.

— У Деда? Ну, и промахнулся ж ты в этот раз! Да у него десятка три баб! И все — одна лучше другой: молодые, смазливые.

— С чего их на старого потянуло? — удивился Ка­сьянов.

— А потому что требованиям соответствовал. Имел все, как полагалось: серебро — в голове, сталь — в штанах и золото — в карманах. Ведь он вор из удач­ливых. Обчистит банк, а навар распыляет по кабакам и бабам. Говорят о нем, что на воле щедрым был, многих кентов из прорухи вытащил, а уж скольких баб согрел и порадовал! У него на воле десятка два по­бочных детей осталось. Собери вместе, крутая «мали­на» получится!

— Бригада на деляну у тебя в тайге! — усмехнулся Егор.

— Не все ж в папашку пойдут. Кто-то в люди выбь­ется. Не без того! Так вот я к чему все веду? Все счи­тали, что он привык к зоне. А он, хрен старый, устал от нее. Сам на тот свет хочет. Ему по последнему при­говору пуля полагалась. Ее пожизненным сроком за­менили. Дед когда узнал, от горя «тыквой» в решетку колотился.

— Звезданулся козел! — выдохнул Платонов.

— Опять промазал. Тюремный синдром одолел. Устал старик от неволи. Вот и взвыл. Сам себе смерть вымаливает.

— Такому ждать недолго,— вздохнул Касьянов.

— Зато другие, узнав об отмене расстрелов, от ра­дости на уши встали.

— Молодые! Жить охота! Есть на что надеяться. Раз выжили, значит, не впустую. О побегах мечтать станут,— глянул Федор Дмитриевич на Соколова.

— И не только мечтать. Нам за последние месяцы охрану втрое увеличили. Сторожевых собак три десятка прибавилось, уж не говорю обо всех заборах, ограж­дениях, технических средствах. А все равно, пусть не каждый день, но каждую неделю пытаются бежать наши зэки. Знают, дальше нашей зоны тюрем нет, больше, чем пожизненно, уже не влепят. Значит, ничего не те­ряют и не рискуют ничем, кроме собственной жизни. Но ею они не дорожили и на воле,— вздохнул Со­колов.

— Где ж логика? Сам говорил, что зэки боятся де­ляны и не хотят там вкалывать, знают, что могут по­гибнуть. И в то же время жизнью не дорожат? Так как понять тебя? — спросил Егор.

— Да все банально. Ведь все мы знаем, что когда- то уйдем из жизни. Но почему-то никто не торопится. Не хочется свалить раньше времени от рук киллера. Каждый мечтает слинять своей смертью, без чьей-то помощи. Так и зэки. За жизнь не держатся, но и выпус­кать ее из своих рук не спешат.

— Ну, а как же те, кому расстрел милее? — прищу­рился Касьянов.

— Таких немного.

— И все же имеются?

— Новички!

— И сразу на пожизненное влетели?

— А как ты хочешь, если они бандитам продались с потрохами? Ладно, воры, киллеры и прочее говно! Они — мразь каждодневная! Не сыскав своего места в стае, озверели. Но ведь не продали свои души чечен­ским бандитам, не пошли с ними взрывать и убивать всех на своем пути. А эти? За деньги мать родную пустят в куски. Вот и сцепились мои с новичками. По­обещали устроить им разборку, не отходя от шконки, и вырвать яйца вместе с языками голыми руками за то, что они своих славян положили под ноги бандитов.

— Сами такие же! — огрызнулся Егор.

— Третий промах твой! Такие, но не из тех! Да, голодное брюхо толкнуло в грех. Они и сами не отри­цают своей вины. Но никто из них не продал то, что они считают первым и последним,— свою кровь, зем­лю, звание славянина.

— Ой, Сань, кончай темнуху лепить! Прямо ангелы канают у тебя в зоне! — сморщился Федор Дмитрие­вич словно от зубной боли.

— Как хочешь! Но вломили новичкам мои деды классно. И гордо пошли в «шизо», не переча как обыч­но,— Соколов выдержал паузу.— Покуда в моей зоне канали зэки со сроками, все шло терпимо. Как только привезли пожизненных, их бессрочными прозвали, на­много труднее стало. Мешанина началась. Зэки меж собой махаются: одним есть чего ждать, другим — воли не видать.

— А почему пожизненных к тебе привезли? Ведь, помимо твоей, имеются еще зоны со строгим режимом содержания? — спросил Федор Дмитриевич.

— Имеются, все о них знают. Да толку? В одной — эпидемия желтухи, в другой туберкулез свирепствует. Вот и прикинь, если там зэки каждый день умирают.

— Какая разница, если их на пожизненное привез­ли?— пожал плечами Егор.

— Ну, мы о том говорили раньше. Никто не хочет расставаться с жизнью прежде времени,— осек Соко­лов и, присев у костра на бревно, уставился взглядом в огонь.

Дрова горели ровно, облизывая закопченный чай­ник до самой крышки. Он шипел, нагреваясь, вода в нем начинала бурлить, клокотать на все голоса.

— Странная штука — жизнь! Пока человек коптит бе­лый свет — ни хрена не ценит, а приходит последний час — волком воет, чтоб хоть на минуту жизнь продлить,— покрылось испариной лицо Александра Ивановича.

— Ты это о чем? — повернулся к нему Касьянов.

— Знаешь, я никогда не дрожал за свою шкуру. Ни на войне, ни в зоне никто не назвал трусом. А тут... Сам себе не поверил. Все понимаю, но такое не могу объяснить,— крутнул головой Соколов, добавив,— даже вспомнить совестно. Хотя, чего там, все —живые люди, а в жизни чего не случается?

— Что тебя точит? Поделись,— предложил Федор Дмитриевич и, подкинув сушняк в костер, повернулся к Соколову, приготовился слушать.

— Был у меня на зоне пахан фартовых. Я о нем говорил частенько. Громадный мужик, оттого и кликуху имел соответствующую — Медведь. Весь в шерсти как настоящий зверюга. Силища у него была нечелове­ческая. Боялись его все. Уж не говорю о зэках. Охрана икать начинала, завидев пахана на пути. Овчарки от него пятились. Да и мне не по себе становилось при встрече с Медведем, хотя виду не подавал. Но пахан это чувствовал и часто доставал меня. Особо бесили нас фартовые законы, которые воры держали в зоне. Они бойкотировали подъемы, переклички, работу, а еще считали западло отвечать на наши вопросы. Мы для них были лягавыми, вроде мусора под ногами. Сколько ломали мы Медведя и фартовых, ничего не получалось. Везде облом.

— Ты его в другую зону сбросил? — спросил Фе­дор Дмитриевич.

— Кто бы его взял? Кому он нужен? На него толь­ко глянь, голова в плечи сама прячется поневоле.

— Так он и теперь у тебя? — спросил Егор.

— Нет! Столько я не выдержал бы, да и он... На зоне не может быть двух хозяев. Кто-то должен уйти навсег­да. Вот и пошла меж нами «ломка». Кто кого одолеет?

— Но у тебя — власть! А у него? — выдохнул Егор.

— У Медведя в своем бараке власть была неогра­ниченной, и слушались там только пахана, меня не замечали. Вот это и взбесило, что мои распоряжения в фартовом бараке не выполнялись.

— И что ты с ними сделал?

— Всех выгреб на работу, но не на деляну, а на подготовительные и погрузочные работы, чтоб легче было видеть, кто вкалывает, а кто сачкует. Соответ­ственно выработке кормили их.

— Медведь, небось, целыми днями дрых?

— Ну, да! Три дня за ним наблюдал. Он, козел трех­этажный, облюбовал себе бревно и все время на нем просиживал, ждал, когда его жопа корни пустит. А остальные пахали. Не гляди, что фартовые, жрать всем хотелось. И только решил я Медведя отправить на деляну с самого утра, как ночью он исчез из барака.

— В бега ударился?

— Не просто в бега, а в перебежчики. Там у нас за Атосом стало намывать морем песчаную косу. Она все дальше уводит от островка. Поначалу была малень­кой, а теперь метров на сто пятьдесят-двести к рейду убегает. От нее до судна, ставшего под погрузку, уже можно доплыть при желании, но только летом. Зимой в том месте — своя сложность: слишком тонкий лед. По нему не подойти к судну, не ступить. Крайне опас­но. Все зэки были наслышаны, сколько мужиков там погибло. С виду тот лед прочным смотрится, а ступил на него, и все. Там под ним внизу теплое течение. Оно хватает, закручивает в воронку, затягивает под лед, и уже не вытащить, не спасти. Но Медведь верил в свою удачу. На рейде в то время греческое судно стояло. К нему навострился пахан.

— А если б не взяли?

— Видишь ли, я тоже по наивности так думал. На деле все иначе оказалось. Мы не знали, что фартовые всех государств свободно общались меж собой на своем эсперанто. И если зэку надо было смыться, он малевал на сортименте ничем не приметный знак в ви­де креста. Для надежности такое вырубалось на сор­тименте. Означал тот знак «примите ради Бога». С суд­на отвечали тремя короткими гудками. Это означало, что послание нашли, поняли, принять согласны.

— А отказать могли?

— Конечно, но о таком даже я не слышал.

— Так значит, все-таки сбегали? — переспросил Егор Соколова.

— Как думаешь, за что моего предшественника выг­нали с работы? За побег! Но я не хотел его участь разделить и сам вместе с охраной пошел в погоню. А зима стояла! У Медведя из зоны три пути имелось: один—удрать в Поронайск, другой — за рубеж, тре­тий— примориться на Курилах, а по весне смыться с рыбаками на материк. Весь вопрос был в транспор­те. Я понимал, пахан захочет завладеть нашим кате­ром, и всегда на нем оставлял дежурного охранника, конечно, вооруженного. Но пахан сумел подойти тихо. Охранник дремал. Медведь убил его спящим. Но тут из рубки выскочила овчарка, подняла шум. Успела при­хватить пахана, пока тот не пырнул ее ножом в бок. Медведь попытался завести катер, но не смог. Собака здорово повредила руку. Сил у него не стало. Медведь побежал к судну по косе, надеясь, что, заметив его, подойдет поближе. Но греки не стали рисковать, а мо­жет, приметив погоню, не захотели неприятностей и остались стоять на якоре. Я вместе с начальником охраны бежал впереди и ближе всех оказался к Мед­ведю. Крикнул ему, чтобы вернулся. Он продолжал бежать и уже успел заскочить на опасную грань тонко­го льда. Начальник охраны выстрелил по ногам. Пахан еще пробежал несколько шагов и упал. Под ним хру­стнул лед. Медведя тут же затянуло в море. Я только приметил руку, метнувшую в нашу сторону нож. Он не достал никого, да и мы поспешили к берегу.

— Вы его нашли?

— Через три дня Медведя вынесло море на го­родской пляж. Прошло уже много времени, а вот в последние дни все снится мне Медведь. Даже дома нет от него покоя. Только задремлю на диване, пахан из кухни с ножом ко мне идет. И все грозит урыть как падлу. Не только внешне узнаю, но даже запах его чувствую.

— Нервы шалят! — пожалел Соколова Егор.

— А может, бухнул лишку? — усмехнулся Касьянов.

— Ни в одном глазу! — возмутился Александр Иванович и продолжил,— лег вечером на диван, га­зету хотел прочесть, и заснул. Уж и не знаю, сколько спал, но опять Медведь привиделся. Я во сне понял, что нет пахана, утонул, и отвернулся лицом к стене, послав фартового. А минут через десять жена разбу­дила и спрашивает, почему кухонный нож рядом со мной на диване лежит, острием в бок направлен. Гля­нул, и почему-то холодно стало. Вот тебе и приве­дение.

— А как же твоя овчарка подпустила его? — уди­вился Касьянов.

— В то время сын повел ее во двор выгулять,— вспомнил Соколов.— Смешно сказать, но я стараюсь не оставаться дома в одиночестве. Извел Медведь, собаки он не боится. Стоит мне прилечь, пахан то с шилом, то с ножом возникает. Точит «перо», а сам так мерзко ухмыляется и все примеряет лезвие на ладонь, словно прикидывает, хватит ли прошить меня насквозь? Даже дрожь пробирает!

— Все время его во сне видишь?

— Это раньше так было. Теперь воочию как вас обоих. Иногда натыкаюсь на него, отскакиваю в ужасе, а жмур хохочет. Я жене признался. Привела врачей. Они меня прослушали всего, обстучали. Глаза смотре­ли, выворачивали наизнанку. Все анализы взяли. При­знали нормальным, полноценным мужиком и посове­товали почаще отдыхать и высыпаться. Больше ника­ких рекомендаций, ни одной таблетки не прописали.

— А на зоне он к тебе приходит? — спросил Кась­янов.

— Нет, в кабинете не решается возникнуть.

— Давно он тебя мучает?

— Давненько. И не знаю, как от него избавиться? Поверишь, жена теперь все ножи под замок прячет. Даже стыдно.

— Ее, женщину, понять можно: боится за тебя.

— Ну, а мне вы не верите?

— Знаешь, Саш, верю. Пока сам этого не пережи­вешь, трудно все это представить,— признался Кась­янов.

И вдруг все трое невольно оглянулись на звук тяже­лых шагов. На них двигалась громадная лохматая тень.

— Медведь! — выхватил из костра горящий сук Егор и, подняв в руке над головой, хотел швырнуть его в тень, но не достал.

Тень подошла к суку, обнюхала и, фыркнув, свер­нула в кусты, обратно к реке.

— Я и о пистолете забыл! Завалить стоило зверя! Во, был бы трофей! И мяса на всю зиму хоть зава­лись! — опомнился Соколов.

И тут же все трое услышали раскатистый, гулкий смех, никак не похожий на звериный.

— Кто это? — дрогнул голос Егора.

— Медведь,— еле слышно ответил Александр Ива­нович.

— Зверь или приведение?

— Хрен его знает! — вытер вспотевший лоб Кась­янов и до самого рассвета никто из троих не пошел в палатку.

Все дождались утра у костра. Никто теперь не сме­ялся над Соколовым, все возвращались в город под впечатлением увиденного и пережитого. Оно осталось необъяснимым и легло тяжестью на души.

Первым из машины выскочил Егор. Ему мужики по­дали на плечо мешок с кетой и, пожелав удачного вы­ходного, поспешили уехать.

Егор не успел нажать на кнопку звонка, как Мария Тарасовна открыла дверь и, улыбаясь, пропустила зятя в прихожую.

— Возьми рыбу,— подал он мешок теще.

— А нам с тобой письмо пришло. От Ольги,— ра­довалась женщина, не скрывая.— Поступила она в свой институт. Уже студентка первого курса!

— Где письмо? — заторопил тещу Платонов.

Та вытащила его из кармана халата.

«Привет вам, мои предки! Вот я и поступила в свой институт. Уже на лекциях сохну. Конечно, нас тут не поштучно, кубометрами мерить можно. В аудитории ногу поставить негде, полно народу, но это поначалу. Потом все утрясется. В институте мне все нравится. Дома тоже порядок. Дышим клево. Никто никому на мозоли не давит. Все заняты. У меня — своя комната, большая. В ней все есть, даже компьютер и музыкаль­ный центр, телевизор и телефон. Отчим, едва я при­ехала, подарил мобильник и сказал, чтоб я ни в чем себя не ограничивала и не урезала, что потребуется, говорила бы тут же. Я, помня твое, постеснялась про­сить у них сразу, тогда они посадили меня в машину и повезли по магазинам. Набрали всего, даже боль­ше, чем я хотела. Теперь мне и желать нечего, все имею! Вот это жизнь!—дрогнули руки Егора, но он продолжал читать письмо.— Знаешь, как меня здесь встретили? Как королеву. Стол накрыли, отродясь за таким не сидела! Тут тебе и перепела, и куропатки в польском соусе, осетрина заливная и молочные поро­сята. Я не знала, что с чем есть и чем запивать. Отчим с мамой держат двух домработниц. Оно и понятно: коттедж в четыре этажа надо содержать в порядке. Вот они и стараются. Наши в городе считаются людь­ми из высшего общества. Я теперь тоже к ним причис­лена. Мама возит меня по парикмахерским делать укладки, маникюр и педикюр. Одевают только в луч­ших магазинах. А какие купили украшения! На меня теперь не только студенты, ректор оглядывается. Уже не покупаю как раньше пирожки с капустой и картош­кой, беру только свежие пирожные и кофе. Вечером, после занятий, сажусь за компьютер вместе с препо­давателем. Его наняли специально для меня. Он мною доволен, хотя сначала компьютер показался слишком сложным. Теперь я нашла с ним общий язык. Он, как бабуля, поначалу капризничает, фыркает, упирается, но потом все равно уступает...»

Мария Тарасовна, услышав о себе, растрогалась, поднесла платочек к глазам. Слушала, затаив дыха­ние, боясь пропустить даже одно слово, хотя десять раз успела прочесть письмо. Все его слезами зака­пала.

«...Папка! Если б ты меня теперь увидел! Я как Золушка, попавшая из хижины во дворец! Здесь все иначе. Меня утром не выдергивает из-под одеяла баб­ка, а поет соловей вместо будильника, потом по всей спальне загорается «северное сияние» и нежная му­зыка льется со всех сторон как теплый душ.

Меня здесь никто не обижает и не обзывает, ничем не попрекают. Я вижу, как счастлива моя мама. Она совсем не изменилась с тех пор, как ушла от нас. И самое дорогое, что она никого не ругает и ни в чем не винит. Мне просто и легко здесь. Конечно, твоя ма­териальная помощь мне не понадобится. В этом я уве­рена.

А как вы живете? Все по-прежнему? Без изменений и новостей? Вот эта серая тоска и выдавила с Саха­лина меня! Он так и остался в памяти: серое небо над головой, серый песок под ногами, серые люди вокруг и один на всех занудливый серый дождь, изматываю­щий, бесконечный. Как я счастлива, что все это оста­лось далеко позади!

Здесь у нас много солнца, и люди настоящие, улыб­чивые, добрые и теплые. Как мне вас жаль. Как хочет­ся вытащить обоих на яркое солнце, чтоб ожили и по­радовались...»

— Эх, дурочка! Не то солнце, что в глаза светит, а то, что душу греет! Погоди хвалиться, не оглядев­шись, как бы крылья не подпалило ненароком,— вздох­нула Мария Тарасовна.

— Ладно, мать, хорошо Оле. Давай хоть за нее порадуемся! Дай Бог ей прожить свое легче, чем нам привелось.

— Сынок, а тебе вчера звонили. Какая-то женщина спрашивала. Все хотела поговорить и увидеться, но я не знала, где ты, и ничего не могла ей подсказать. Не знала, когда воротишься.

— Зачем я ей? —удивился Егор, копаясь в памяти.

Кто же мог заинтересоваться им? Он перебрал всех женщин, недавно отбывших сроки и вышедших на волю. Нет, ни одна из них не могла позвонить. Не было по­вода, да и номер домашнего телефона зэчки никак не могли узнать. «Выходит. Кто-то из наших сотрудниц звонил. Что им от меня нужно? Тем более в выходной день? Странно!» — недоумевал Платонов.

Он едва успел умыться, как в комнате громко заз­вонил телефон.

Егор поднял трубку, будучи уверенным, что звонят из зоны.

— Слушаю,— сказал устало.

— Егор, здравствуйте! — услышал женский голос.— Это я, Зоя. Не узнали, не вспомнили? А я никогда не забуду Вас. Помните, Вы помогли мне перейти на ра­боту в хлеборезку. До того я работала на складе. Вко­нец простыла и надорвалась. Все женщины смеялись надо мной, даже когда пластом легла, они не верили. Вы вступились и помогли, дали возможность дожить до воли. Иначе сдохла бы на складе и не увидела бы своих.

— Простите, я не припоминаю Вас. Да и устал очень. Ничего особого Вам не сделал. Вышли на сво­боду, живите счастливо. Пореже вспоминайте зону,— хотел положить трубку.

— Егор, я хочу увидеть Вас! — прозвенело в ухо.

— Я не могу сегодня, как-нибудь созвонимся. Те­перь ни до того,— злила женская навязчивость.

— Когда могу позвонить Вам? — услышал в ответ.

— Не вижу смысла в этой встрече,— сморщился человек.

— Я не задержу надолго.

Платонов понял, от встречи не отвертеться и на­значил ее на вечер.

Они встретились в маленьком полутемном кафе. Женщина ждала Егора за столиком и сразу увидела его. Встала навстречу, улыбаясь:

— Это я побеспокоила Вас! — сказала, краснея, и пригласила за стол.— Вы так отказывались, будто я предлагала что-то неприличное. Неловкое положе­ние, мне никогда не приходилось навязываться, а тут иного выхода не увидела.

Егор тем временем рассматривал женщину. Со­всем недавно она вышла из зоны, но уже сейчас ничто не напоминало в ней зэчку. Скромно, но прилично одета, ни следа небрежности. Аккуратная укладка и маникюр подтверждали, что Зоя привыкла ухажи­вать за собой.

— Егор, я и не потревожила бы Вас, поверьте, но кому доверишь свою боль, ведь осмеют, узнав, что не­давно из зоны.

— А что собственно случилось? — оглядел фигуру женщины, красивую грудь, округлые плечи, тонкую та­лию. Все это тщательно скрывалось в зоне под грубой спецовкой.

— Мачеха прибрала к рукам все еще при жизни отца. Естественно, и квартиру тоже. Выписала меня, как только я попала в зону. А мне теперь некуда деваться. Живу у подруги, но у нее семья, дети. Как вернуть свое?

— Зоя, Вам любой адвокат поможет, но не я. У ме­ня другой уклон и специализация. К сожалению, даже посоветовать никого не могу. Слишком далек от этой братии. Их нынче много развелось. Ваш вопрос не­сложный, даже начинающий адвокат справится. Най­дите свидетелей из соседей, которые подтвердят Ваше проживание в квартире до судимости. И Вас вселят. Единственное неудобство, что жить придется вместе с мачехой, пока не разменяете квартиру.

— А нельзя не дробить ее?

— Это от Вас зависит, как уживетесь.

— Хорошо, Егор, я во всем последую Вашим сове­там, пообещала тихо и продолжила,— почему в жизни нескладуха получается? В зоне всякую минуту мечта­ла о воле. А теперь каждую ночь во сне вижу про­шлое: решетки, нары, собак, баланду и переклички с их подъемами и отбоями.

— Такое проходит со временем, заметил в своих ладонях ее руку.

Человек удивился, когда это он успел? Зоя сидела, прижавшись к нему, Егор не отодвинулся. О чем гово­рили? В слова не вдумывался. Ему впервые за годы стало тепло рядом с такой же несчастной и одинокой женщиной. Она уже не жаловалась, что-то рассказы­вала. А Егор и не заметил, как они ушли из кафе. Вот и морской берег, под ногами бревно, выброшенное при­ливом. Они присели на него. Вокруг темно и тихо. Толь­ко шепот набегающих волн слышен внизу.

— Зоя, а ты любила кого-нибудь? — спросил Егор неожиданно для себя.

Человек подумал: «Ну, что теряю? Столько лет один мучился? Да и эта, сама позвала. Видно, тоже кисло коротать в сиротах? Кто нам запретит? Вон она какая! Руки сами к ней тянутся». Платонов обнял женщину, прижал к себе, удивляясь собственной решимости, которую, как недавно казалось, растерял бесследно. И вдруг почувствовал, как загудело тело, отозвалось на женское тепло.

«Что за наваждение? Не зная ее, как в омут лезу. Кто ее знает, с чем она прикипела ко мне? Недавняя зэчка! Что теперь сказал бы Касьянов? Да и Соко­лов?» — попытался оторваться от женщины, но не по­лучилось.

Егор отогнал от себя мнимые упреки, угрызения и до самого рассвета не ушел от Зои. Лишь когда солнечные лучи осветили море, Платонов встал с пес­ка, отряхнулся, смущенно оглядел женщину, с кото­рой провел всю ночь, но ничего не мог пообещать на будущее. Она ни на чем не настаивала. Сказала лишь робко:

— Егорушка, когда тебе станет одиноко, позвони мне, увидимся.

Человек, проводив женщину, заспешил домой, ду­мая, как встретит его теща. Пусть ничего не скажет вслух, но мысленно обязательно упрекнет.

«За что? Какое она имеет право? Ее дочь давно живет с другим, а я, как мумия, вконец атрофировался как мужик,— ругал себя.— Хотя нет, вовсе не так! Все в порядке! И Зоя довольна мною. Вон как глаза свети­лись у бабы. Не хотела отпускать меня, да и позвать друг друга некуда. Не приволоку ж ее домой, к теще! Мария Тарасовна враз хай поднимет, ничему не пора­дуюсь. Имею право привести бабу, но не могу. И она не хозяйка в своей квартире. Вот так и свела судьба двух дураков»,— усмехается невесело, звоня в свою квартиру.

Мария Тарасовна, окинув взглядом зятя, поняла все без слов. Заставила переодеться, повела на кухню мол­ча, без упреков, понимая, что прошло время и жизнь берет свое.

Глава 4. ОТ СЕБЯ НЕ УЙТИ

Мария Тарасовна, убрав за Егором со стола, по­хвалилась:

— А знаешь, я вязать учусь. Бабки соседские подсказали занятие, мол, нервы хорошо успокаивает. И для семьи полезно. Я и послушалась. Оно верно, не лезет в голову всякая дрянь, нету ей места. Ить каж­дую петельку считать приходится. Хочу носки тебе свя­зать, чтоб ноги не морозил в зиму.

— Хорошая ты у меня, мам. Побудь рядом. Так спокойно и легко с тобой, словно и есть родная мать моя.

— А где она, твоя? Сколько вместе живем, о ней ни словом ни разу не обмолвился,— оглядела Егора выжидательно.

Тот голову опустил.

...Когда-то его, совсем беспомощного мальчонку, оста­вила в роддоме мать. Отказалась взять его домой, сказав, что сама живет в общежитии на птичьих пра­вах, откуда могут выбросить в любую минуту. С ребен­ком, мол, туда не примут ни за что. Сказала, будто она студентка, а ребенок — результат неудачной любви, и она не хочет, чтобы этот пацан изувечил всю ее судьбу.

Нет, никто не уговаривал одуматься, забрать дитя из роддома. Эта отказница была далеко не первой. Она не дала грудь сыну. Не потому, что испугалась возмож­ности изменить решение, просто не захотела портить фигуру Ушла из роддома на третий день, так и не оглянулась на крик сына, который, почувствовав про­исходящее, заорал во весь голос, требуя, чтобы мать вернулась к нему. Но напрасно. Она ушла навсегда.

Врачи роддома совещались недолго. В соседской палате лежала женщина, жена подводника. Она очень ждала сына, но ребенок родился мертвым. Не по вине врачей случилось горе. Женщине сделали кесарево сечение, но мальчонка умер за неделю до операции: пуповина сдавила малышу горло. Врачи, ожидая, ког­да роженица придет в себя, не знали, как сказать ей о случившемся.

— Пусть она не знает. Давайте отдадим ей живого мальчишку. Ведь у нее это последний шанс. Возраст у женщины приличный, и муж — подводник. Среди них отцов мало. А тут живой мальчонка! Ему как подарку радоваться будут! — предложила акушерка.

— Оно хорошо бы, по логике. И роженица не при­шла в себя после операции. Но соврать ей не могу. А вдруг не захочет взять чужого? Да и об отказнице слышала. Давайте предложим ей этот выход. Если от­кажется, сдадим в дом малютки. Там на малышей оче­редь из желающих на усыновление вперед на много лет расписана. И этот без родителей не останется,— заявила главврач роддома.

Едва Нина пришла в себя и спросила о малыше, ее позвали в кабинет главврача. Женщина сразу почу­яла недоброе, сжалась, заплакала.

— Что с моим ребенком? — вошла она, озираясь.

Ей рассказали все, показали задохнувшегося маль­чонку и оставленного.

Нина решилась не сразу:

— Чужой? Надо мужа спросить.

— А зачем ему знать?

— Ох, милочка, как бы вам не пришлось годами ждать своей очереди в дом малютки. И еще неизвест­но, каким тот ребенок будет. Этот — нормальный, здо­ровый малыш. Подарок, можно сказать, как на заказ. О таких у нас мечтают. Потом выбирать не придется, уж какой попадет,— сказала главврач и словно поста­вила точку на разговоре.

Через неделю Егора увезли домой, в семью. В ма­шине было много цветов, подаренных подводниками семье.

Егорка рос бездумно, он не помнил и не знал род­ную мать. Да и зачем, если рядом всегда была забот­ливая и добрая Нина. Она стала хорошей матерью, никогда не обижала и ни в чем не отказывала пацану.

Отец редко появлялся дома. Все время в плава­нии, на учениях. Когда возвращался, брал Егорку на плечи, ходил к друзьям, хвалился сыном. Да и было чем. Тот знал много стихов и песен, хотя в детский сад не ходил. Мать занималась с ним постоянно. Расска­зывала сказки, учила читать, писать. Мальчишка ока­зался на редкость смышленым, схватывал все на лету. В семье хотели сделать из него военного офицера, но мальчик не думал о военной карьере. Он не любил муштру, команды, ученья, толстых старых генералов и тяжелую службу, о которой много слышал от отца. Тот не скрывал от Егора ничего. И мальчишка даже в огол­телом возрасте всегда помнил, когда отец спит, шу­меть нельзя. Он берег его сон, но не понимал, почему отец такой усталый. Отчего подолгу спит? Спрашивал мать, та лишь всхлипывала, отвечала коротко:

— Вырастешь, все узнаешь. Пока мал, не поймешь.

Егор учился в восьмом классе, когда, вернувшись

домой, застал Нину в слезах.

— Мам, чего плачешь? — подошел к ней.

— Все сынок! Нет у тебя отца! Не придет, не вер­нется больше к нам! — взвыла женщина в голос так, что парнишке стало холодно.

— А что с ним случилось? Почему не вернется? — спросил Егор, уже поняв, что произошло что-то страш­ное и непоправимое. Он уже не раз слышал о таком, но это случалось с другими.

— Утонули. Весь экипаж вместе с лодкой на дне остался! Навсегда! — кричала женщина.

— Мам, но ведь я у тебя остался! Слышишь? Останься для меня. Ну, что я стану делать один? Себя пожалей,— уткнулся в плечо ей носом и заплакал со­всем по-детски.

— Сынок! Не надо так! Я еще живая у тебя имеюсь. Не рви сердце. Выжить нужно! — испугалась Нина вне­запной истерике Егора и сумела взять себя в руки.

Плакала она ночами, когда Егорка спал. Потеряв отца, он и вовсе возненавидел военку, хотя как сын погибшего офицера имел право на поступление в лю­бое военное училище вне конкурса. Егор даже мысли такой не допускал. Перед ним стоял пример человека, которого считал отцом. Он начал задумываться о сво­ем будущем, когда мать объявила что решила вто­рично выйти замуж. Парень тогда даже обрадовался, а вскоре в семью пришел отчим. С того дня и посели­лись вместе с ним крики, брань, пьянка. Мальчишку коробило при виде боцмана, потребовавшего уже на второй день звать его отцом.

— Никогда! Не дождешься, козел! Отвали от меня и не пытайся прикипаться. Не то вломлю по-свойски, до задницы развалишься! Слышь, лопух?

— Сопляк! Хам немытый! Да я тебя в бараний рог сверну! — грозил тот Егору.

Парень все чаще уходил из дома к друзьям. Неде­лями жил у них, чтобы не видеть в своем доме чужого человека.

Но однажды, вернувшись домой, застал Нину в сле­зах, избитую. Не выдержал, подошел прямо к койке, где храпел боцман, и выкинул пьяного прямо с балко­на второго этажа. Следом за ним вытряхнул все его барахло, пообещав вслед, что если вздумает вернуть­ся, еще раз вылетит уже без головы.

Но боцман вернулся, хотя попал в больницу и боль­ше месяца провалялся в гипсе. Егор запретил Нине навещать его, тем более, что боцман настрочил на парня заявление в милицию.

Как ни старалась Нина доказать невиновность сына, на ее слова, синяки и шишки, не подтвержденные справкой эксперта, никто не обращал внимания. Егор две недели отсидел в милиции за хулиганство.

Уже вернувшись домой, он узнал от Нины, что несостоявшийся отчим сумел сорвать с матери прилич­ную сумму на лечение и мировую, иначе обещал от­дать Егорку под суд.

— Он пришел не один. С ним целая свора нагря­нула. Я испугалась. Их надо было увидеть, чтобы по­нять меня. Постаралась скорее избавиться.— Когда ж пришел? Он же в больнице лежал,— вспомнил парень.

— Его собутыльники принесли. Прямо из больнич­ного коридора. Так выпить захотели, что ждать выздо­ровления уже не могли. Едва получили деньги, бегом в магазин. А этого, боцмана, у меня оставили. Забыли о нем, а может, специально так придумали, но я выз­вала милицию. Когда приехали, рассказала все, по­просила его убрать от нас. Ох, и поднял он здесь хай, обозвал нас с тобой по-всякому. Но его быстро успо­коили, пообещав, что отвезут не в больницу, а в каме­ру, к тебе по соседству.

— Мам, скажи, и зачем он был нужен?

— Сынок, милый, очень трудно одной. Когда по­взрослеешь, поймешь меня, ответила Нина устало.

— Но ведь не стоит вести в семью первого встреч­ного,— впервые упрекнул Егор мать.

— Мне теперь не до выбора. Ни те мои годы. Не того, кто мне понравится, а тому, кто согласится, рада. Ведь вот и ты, едва отец погиб, от рук отбился, друзей нашел, с девчонками всякими связался. Они к добру не приведут. Вот и решила этого принять. Поверила, что отца заменит, но не вышло,— низко опустила голо­ву Нина.

— Мам, давай не кривить душой друг перед дру­гом. Много ли внимания уделял мне отец? Сколько себя помню, вдвоем с тобой жили и все время ждали его. А он приходил и ложился спать. Постоянно уста­вал. Сколько раз мы собирались с ним на каток? Так и не сходили ни разу. Ладно, прошло, теперь и меня туда не тянет. Так же было с зоопарком. В цирк обещал сводить. Я так и не дождался. Уже потом вместе с ребятами везде побывал. Но это уже не то. Я перерос свою детскую радость. Пропал восторг. Я постарел в ожиданиях, из детства сразу в старость шагнул. Без остановки в юности. Она прошла мимо.

— Егорка, мальчик мой! Чего ж тебе на хватает? Разве в чем отказывала?

— Не в том беда, но когда прошу тебя побыть со мной или пойти вместе, всегда отказываешься. У тебя постоянно свои дела, заботы, меня в них нет. Наши жизни, хоть и рядом, но чужие. Ты стала совсем дру­гой. В детстве я помню тебя иной. Неужели смерть отца так резко все поменяла?

— Сынок, не суди так строго! В детстве ты всегда был со мной. Теперь я все чаще одна. Не приведись тебе испытать горечь одиночества! Поверь, все может осилить человек: голод и боль, жажду и холод, а вот от одиночества с ума может сойти.

Егор тогда не поверил. Ведь вот вокруг живут люди, смеются и плачут, а Нина сошла с ума в многоквартир­ном доме от одиночества. Егор в то время служил в армии. Он так и не увиделся, не простился с нею. Она умерла в больнице для душевнобольных.

Платонову о ее смерти сообщили с большим опоз­данием. Может, потому до сих пор так и не узнал, где она похоронена.

— Мне не важно, кем ты станешь, когда вырас­тешь. Гражданским или военным, лишь бы не дрожала твоя семья в ожидании, вернешься ли домой живым,— часто говорила Нина.

Нет, Тамара не боялась за Егора. Это он видел и чувствовал. Может, потому, что почти ничего не знала о его работе? Ведь помимо нее он сумел закончить академию. Разрешили ему как практику, в порядке иск­лючения. И не только ему, но и еще нескольким инвалидам-афганцам, которые, став калеками, учились жить заново.

«Черт знает что! Выходит, я никому не был нужен с самого детства, кроме Зои! — вспомнились теплые губы, прохладная грудь, упругое тело женщины.— Она отыскала, единственная изо всех угадала меня. А ка­кая ласковая, послушная! И почему не встретилась раньше? Может, совсем иначе сложилась бы жизнь? Хотя... А кто теперь мешает? Ведь сам себе хозяин,— глянул в сторону, увидел Марию Тарасовну. Та вязала, считала петельки, беззвучно шевелила губами.— Куда ж ее от меня? Обоим не повезло, ей — в материнстве. Мне — в юности. А разбежись мы, может, хуже будет, опять не сложится. Вдруг и она не выдержит одиноче­ства? Свихнется с горя! Ведь двое уже предали! Куда больше? Не вынесет. А каково мне жить потом?» — думал Платонов, засыпая.

Через два дня Егор услышал от Касьянова о не­приятности в зоне Соколова.

Федор Дмитриевич вызвал Платонова объявить ему, что Егор по приказу руководства назначен начальни­ком спецотдела зоны. Поздравив, спросил:

— Слышал, что у Сашки стряслось?

— Нет!

— Он сегодня обещал появиться.

— Неприятность случилась? — дрогнул Егор.

— Разве хорошее у нас бывает? Давай самого дож­демся. По телефону я так и не врубился. Чертовщина какая-то! Сам Соколов срочно в отпуск на материк за­просился. К бабке своей, в деревню, на Украину. Она — то ли ворожейка, то ли знахарка. Короче, из ведьма- чек. Он к ней мылится. Говорит, что достал Медведь. И не только его, но и начальника охраны, с которым отлавливали того пахана. Ерунда все это! Не может быть! Какой бы ни был тот Медведь, он уже мертвый. Что может сделать живому? Ну, присниться или приви­деться. Да и то мне кажется, Санька часто думает о нем. Меньше бы вспоминал, реже фантазии во сне являлись бы! Ведь кто нынче тот пахан? Сущий прах!

— А кто смеялся на рыбалке? Медведь? Челове­ческим смехом? Я сам слышал,— не согласился Егор и спросил,— что с начальником охраны? Он жив?

— Дышит. Куда денется? Но кто-то ранил его. А вот кто? Не поймали! Никого вокруг, ни единой живой души. А нож в ребре! До сердца на сантиметр не достал. Как понимаешь, ножи сами не летают. Кто-то метнуть дол­жен был прицельно...

— Где ж его припутали,— поперхнулся Егор.

— Не знаю, но только его. Ефремов нынче и по малой нужде один не выйдет, хотя он и раньше таким был. Трусоватый мужик,— сморщился Касьянов.

— Это тот, который на рыбалке с нами был? Во­лодя?

— Ты не путай! Володька — мужик-кремень! И Аф­ган, и Чечню прошел. Этот самого черта в бараний рог свернет. А начальник охраны — Ефремов, маленький мужичонка, но жадный и подлый. Давно б отделался от него Саня, но у Ефремова в области рука имеется волосатая. Другого давно б выбросили, ведь вон сколь­ко побегов пресечь пришлось. Все — его недосмотр, но работает. Хотя Соколов много раз просил заменить. Словно не слышат. А случись, не поймают беглецов, первым будет держать ответ Иваныч. Выбросят с ра­боты, да еще такое напишут в трудовую, что до конца жизни никуда не возьмут. Вот так-то оно!

— Я не понял, а кто ранил Ефремова? Зэки?

— Ну, не Соколов же! И не охрана! Понятно, кто-то из фартовых. Но не только сами, овчарки след не взя­ли. Нож обоссали и Ефремова вместе с ним.

— Не врублюсь. А где его накололи? — спросил Егор.

— Вот этого не спросил. Знаю, что Сашка в отпуск запросился сразу.

— Так ни его ранили!

— В него уже не промажут. Тогда некому будет ехать в отпуск. Защититься хочет бабкиным заговором.

— И он верит в него?

— Да кто знает? А может, и вправду поможет ста­рая? Ведь вот в семье Соколовых и дед, и отец, да и сам Сашка,— все живыми вернулись. Каждого пе­ред отправкой бабка заговорила. Вымолила у Господа жизнь для них.

— Испугался человек, потому в крайности ударил­ся! — сказал Егор.

— Я его не сужу. Не знаю, как поступил бы, ока­жись на его месте. Конечно, защищался бы до послед­него. А кто даром жизнь отдаст? Есть у него свой шанс, верит в него, пусть использует. Спокойнее жить будет.

— Скажите, Федор Дмитриевич, куда теперь де­нется нынешний наш начальник спецотдела? — спро­сил Егор.

— Переводят в распоряжение области. А куда имен­но, нам никто не станет отчитываться. Может, в госбез­опасность или внедрят куда-нибудь «уткой», а может, в налоговую или фискалом на фирму. Без дела не оста­нется,— глянул на Егора в упор и продолжил, иронич­но усмехаясь,— помнишь, последнюю проверку ваше­го отдела. Она была внезапной, область провела. Каж­дую бумажку проверили, все записи. Никто не знал о предстоящем. И не успели ничего спрятать. Так-то вот и нашли у него в столе тетрадку с компроматами на всех. На каждого. Долго проверяли, но ничего серь­езного не нашли. Иначе выводы давно бы сделали. А получилось, что он сам себе под хвост нагадил. Вот и убирают, потому что явно засветился.

До вечера оставалось много времени. Егор вернул­ся в кабинет, к своим делам. Вскоре приметил осведо­мительницу из зэчек. Женщина отчаянно жестикулиро­вала, просила немедленно принять ее.

— Засветила меня охрана, и опера подставили. Ра­зорвут бабы вечером, как только вернутся из цеха,— тряслась женщина.

— Что случилось? Расскажи спокойно!

— Я вам про наркоту сказала. Накол дала, где шмон провести. Но просила проверить всех, поголов­но, чтоб без подозрений. А опера прицельно искали и нашли. Только у нас с Дуськой не шарили. Та в боль­ничке уже неделю канает, а на мне всем бараком оторвутся. В клочья разнесут по углам и пикнуть не успею.

— Наркоту опера забрали?

— И шприцы изъяли. Теперь не знаю, как мне быть?

— Кто видел шмон помимо тебя?

— Двое! Одна и другая дневальные.

— Их проверили на наркоту?

— Нет, да и смешно. Одной — восемь десятков, вто­рой — семьдесят. Они раньше чем опера ушли, в цех слиняли, баб упредить. Я доперла и смылась, пока не достали.

— Вернись в барак, еще не поздно. Охрана будет поблизости. Чуть шум, вмешаются тут же! — отправил женщину, предупредил охрану.

Все было тихо. Бабы вернулись с работы, строем сходили на ужин в столовую. Ни шума, ни ссоры не донеслось из барака во двор, и охрана отошла, успо­коилась.

А в это время к Касьянову приехал Соколов. Они тихо разговаривали. И не случись Егору необходимость подписать некоторые бумаги, может, и не узнал бы, что случилось с Ефремовым.

— Мне отлучиться нужно было в милицию. Я уехал в середине дня, но на зоне остались оба моих замести­теля, да и все другие. День складывался спокойно. Такое не часто случается. Ефремов, и что мужику в голову стебануло, вздумал заглянуть на оружейный склад. Сам знаешь, он хоть и не рядом, но неподалеку от нас на всякий случай. Ключи у него свои имеются. Не только от складов, от каждого кабинета. Короче, откинул крыш­ку ящика, хотел патронов взять. И только нагнулся, боль почувствовал. Крикнуть уже не мог. Заклинило. Он и не понял, что в него нож засадили. Подумал, будто сердце само по себе сдало. А рядом, ну, как назло, никого. Сунулся башкой в ящик, сам на коленях перед ним так и остался. Сколько так простоял, хрен его маму знает? Только охрана с вышки приметила неладное: склад долго открыт, а шевеления нет, людей не видно. Реши­ли проверить и увидели Ефремова. Тот уже без созна­ния, а нож торчит со спины. Это «перо» приметное. Его с другими не спутать. Медведь такие имел. Руко­ять с паханским знаком. Другие не должны были брать его в руки. Но Медведя нет. Значит, кто-то насмелился воспользоваться его «пером», решили мы и заподоз­рили всех фартовых барака и их пахана.

— А сам Ефремов ничего не говорил?

— Утром врачи вернули сознание. Ну, а толку? Он так и сказал, вокруг склада никого, а сам склад под замком стоял. Кроме Ефремова, куда никто не входил целых две недели.

— Его могли выследить и пойти следом. Фартовые умеют ходить очень тихо,— напомнил Касьянов.

— Федь, знаю, но не забывай, это случилось в зоне, где всякий шаг человека не только на виду, на слуху, но и под прицелом охраны. Как зэк мог идти следом за Ефремовым на виду не только охраны, но и десятков псов, да еще средь бела дня? Это уж слишком! Само­го себя поставить под перекрестный огонь пулеметов? Я таких не видел и среди паханов.

— Сань, ну, кто тогда?

— А хрен его знает? Сам не допру. Собаки все вокруг обошли. След не взяли.

— Ефремов на кого думает?

— Одно твердит: «Медведь».

— Ну, как он мертвый станет метать нож в живого? Да еще успевает тебя за душу трясти?

— Прикалываешься? А ведь я не темню!—оби­делся Соколов.

— Не о тебе речь! Но твой Ефремов явно что-то недосмотрел!

— Я все сказал...

— С его слов?

— Добавить нечего. Все одно и то же говорят. Ви­дели, как их начальник зашел на склад. Один. Никого с ним не было. Но дверь склада долго оставалась от­крытой. Когда решились заглянуть, увидели то, о чем я говорил.

— Ну, и что решили?

— Ефремова хотят обследовать на вменяемость. Врачи предлагают, мол, он боится оставаться в палате один и говорит о каком-то Медведе. Ночью орет на всю больницу. Медики предполагают, у него подавле­ние психики человеком незаурядным, который помимо своей воли, даже будучи мертвым, остался в памяти угрозой для жизни. Возможно, он был врагом, кото­рый, будучи живым, мог спокойно осуществить угрозу. Но тогда возникает вопрос: откуда взялся нож? Он не придуманный, реальный. Не мог же Ефремов сам себе вогнать его со спины и придумать эту легенду.

— Почему твой Ефремов говорит о Медведе?

— Иль ты посеял? Когда Медведь сорвался в бега, и мы почти накрыли пахана, именно Ефремов стрелял по ногам Медведя и ранил. Тот больше не мог бежать и утонул, своей тяжестью проломив лед.

— Это давно прошло,— отмахнулся Касьянов.

— Да еще года не минуло. А пахан извел нас обо­их. Меня даже дома достает, и его измучил. Теперь и я не знаю, чего ждать? — вздохнул Соколов.

— Отдохнуть тебе надо, и Ефремову тоже. Устали оба, вымотались, вот и мерещится чертовщина!

— Федь, нож не примерещился. Его видели и в ру­ках держали. Ефремов чуть не откинулся. Теперь за меня возьмется пахан,— дрогнул голос Соколова.

— А мог кто-нибудь из охраны, один за всех свести счеты с Ефремовым? — спросил Федор Дмитриевич.

— У него со своими прекрасный контакт. Если та­кое действительно предположить, зачем охране нужно было раньше времени шухер поднимать? Дождались бы, пока Ефремов умрет, а уж потом сообщили бы, злился Соколов.

— Он, кроме врачей и тебя, кому-нибудь рассказы­вал о Медведе? — спросил Егор.

— Откуда мне знать? — отмахнулся Александр Ива­нович.

— А нужно спросить.

— Зачем?

— Не исключено, что у вас с ним один на двоих враг имеется, но не из преисподней, а реальный, жи­вой. Только очень опытный и коварный. Тем более, что у вас половина зэков — киллеры, профессиональ­ные мокрушники.

— Эти без навара не бзднут! А за нас с Ефремо­вым кто отслюнит?

— Не скажи! С другим начальником зоны по-теплому договориться можно. Тем более, если из ментов пришлют. Они голодные, жалованье копеечное. Уло­мать их можно легко. Вот и подумай, откуда брызги летят? — советовал Платонов.

— Нереально. Нас спихнуть, убрать, других поста­вить... Где гарантия, что они не круче. Да и кто стол­куется с зэками на побег? Ведь за такое самому на шконку подзалететь можно! — качал головой Соколов.

— Это вы так думаете, а другие — иначе! — не со­глашался Егор.

— Иного не представишь. Если из зоны оборвался зэк, хоть сдохни, но найди его! Иначе — за ротозей­ство, а его еще считают пособничеством, под военный трибунал ставят,— взялось красными пятнами лицо Со­колова.

— Теперь многое иначе. И за поимку преступника даже ментам награды и премии дают. Притом, если тот козел у них из камеры слинял.

— До нас такое покуда не дошло! Скорее без зар­платы на год оставят. И дыши как хочешь, а ты на премии губы развесил. Наша жизнь собачья! Прови­нился — враз на цепь. Да так приморят, что баланда подарком покажется,— отмахнулся Касьянов.

— А вашего предшественника осудили? — спросил Егор Соколова.

— Нет. Выкинули с работы под жопу. Я так слыхал. Что с ним на самом деле случилось, не знаю. Мы не общались. Он много старше. Хотя, правду сказать, кого там было наказывать? Человеку за семь десятков лет. Пять раз рапорты подавал. Все некем заменить было. А когда приперло, враз откопали. Старик, как говори­ли, мигом в больницу свалил. От радости или с горя у него инсульт случился. Уж не знаю, выкарабкался он или нет? О нем и теперь молчат.

— Умел старик делиться! — вставил Егор.

— Ты это о чем? Шизанулся ненароком? Да он в нашей системе полвека отбарабанил! Чище любого алмаза! — вскочил Соколов, разозлившись на Плато­нова.

— Почему других судили, а его — нет? — никак не успокаивался Егор.

— Он умирал, лежал в коме! Заслуженный чело­век. О таком только ты можешь такое вякать. У тех, кто его знал, ни мысль, ни язык не повернулись бы предположить грязь.

— А у него жена не врачом работала?

— Что ты хочешь сказать этим? — нахмурился Александр Иванович.

— Да то, что родному мужу любой диагноз изобра­зит!

— Ну, и козел! Отморозок паскудный! — не сдержал­ся Соколов. Он подошел к Егору, заметно побледнев.

— Иваныч, не кипи! Я вовсе не хочу обидеть. Лишь вслух сказал то, о чем подумают или спросят другие. Им стоит отвечать убедительно, эмоции не помогут. Да я сам видел Медведя у костра, слышал смех, но другие все равно не поверят. Ведь прежде чем боль почувствовать, надо самому на ежа голой жопой сесть. Так доходчивей. А слова — лишь звук,— оглянулся Егор на звук открывшейся двери.

Вошедший охранник ждал, когда Касьянов разре­шит ему доложить и, едва тот кивнул головой, выпа­лил скороговоркой:

— Бабу размазали в бараке!

— Кого?

— Фискалку! Ту, что наркоманок заложила.

— Она осведомительницей была? — глянул Федор Дмитриевич на Платонова. Тот ветром вылетел из ка­бинета начальника.

Всякое видывали за годы службы оперативники и охрана зоны, но такое потрясло каждого. В луже крови лежало то, что осталось от женщины. Выкручен­ные, сломанные руки и ноги, голова неестественно по­вернута на спину. Вырванный изо рта язык окровав­ленной тряпкой валялся рядом. Глаза выколоты рас­каленной арматурой.

— Мама родная! Это что ж с нею утворили? — огля­дел зэчек Платонов.

Те сделали вид, что и не заметили вошедших.

— Кто утворил? Кто убил ее? — спросил Платонов бригадиршу.

— Не знаем. Пришли с ужина, она валяется. По­просили охрану убрать, чтоб не воняло.

— Всех в душ! До единой твари! Пока не сдохнут. Устройте им помывку! — указал Егор охранницам на зэчек.

Те не стали ждать, кулаками и прикладами погнали всех в душ и включили брандспойты с ледяной водой, направили на женщин.

— Держись, бабы! Не ссать перед лягавыми! Пусть сохнут от зависти! — повернулась к брандспойту тол­стой задницей бригадирша, пробуя вилять ею.

Но вторая тугая струя сшибла с ног, баба покати­лась по полу, кляня охранниц.

— Эй, бугриха! Вонючка облезлая! Расшиперься, я тебя, клизьма, со всех сторон отполощу!

— Давай контрастный душ им вломим! — предло­жили включить кипяток. Охранниц уговаривать не сто­ило.

Горячая вода стеганула по ногам и спинам. Послы­шались крики, визг, вопли.

— А ну, лярвы, пляши комаринскую, вашу мать! — направила старшая отряда охраны горяченную сшиба­ющую струю в бригадиршу зэчек.

Та взвыла, взмолилась:

— Перестань мучить!

— Колись, сука, кто бабу замокрил? — требовали охранницы, забыв о жалости и пощаде.

— Поимейте совесть, лярвы!

— Остановитесь! — неслись вопли.

— Выключите воду, зверюги! — орали зэчки.

Тугие струи били в лица, вдавливали в углы, в сте­ны, в пол, сгоняли баб в кучу, разгоняли их с шумом, как пылинки, играли слепо и жестоко.

Вот одна зэчка упала на пол, сбитая струей, обес­силенно раскинула руки. Тяжело дышать, встать и вов­се невозможно. Тяжелая хлесткая струя воды бьет в грудь. На нее будто стена повалилась. Баба повер­нула голову к охранницам, хотела молить о пощаде. Но те озверели, ослепли от ярости, направили струю той в лицо. Зэчка закричала от боли, покатилась по полу к стене. Других вмазали в стены: ни встать, ни лежать. Казалось, струи разнесут баб в клочья.

— Прибавь напор!

— Пусть потолок зубами достанут!

— Вломим на полную катушку! — веселились ох­ранницы.

Зэчки немели от холода и боли. Серо-синими ком­ками они пытались вжаться в стены, пол и хоть на миг перевести дыхание, поверить, что пока еще живы. Но упрямые потоки воды находили повсюду и не давали передышки. Гоняли мячами, валили в пласты, отнима­ли дыхание.

— Перестаньте, лярвы!—простонала худосочная до прозрачности зэчка. Ее свалили потоком воды, за­ставили замолчать.

— Лучше пристрелите, стервы! Умоляю! — упала на колени перед охранницами зэчка, сложила руки на гру­ди крестом.

— Ты! Да, ты, линяй в коридор! — крикнули ей ох­ранницы, дав возможность выскочить из ада.

Там зэчку спросили коротко:

— Колоться будешь?

— Все, что видела, скажу,— ответила, стуча зуба­ми от холода.

— Одевайся! — приказали коротко.

Зэчка мигом влетела в свою одежду. Не веря в соб­ственное счастье, с ужасом оглядывала мучительниц, вздрагивала от стонов, криков, шума воды, слышав­шихся из душевой.

Вот опять раздался глухой стук. Это снова брига­диршу в стенку двинули. Как ни толстая баба, а под брандспойтом и медведь не устоит.

— Ну, че расшиперилась? Иль опять к своим захо­тела?— ухмылялась охранница, выталкивая зэчку из коридора. Она привела ее к Платонову.

— Вот эта расколется!

— Всего одна? — удивился Егор.

— Да что вы! Через часок все созреют! Куда де­нутся? Сами к вам запросятся,— рассмеялась охран­ница и вышла из кабинета начальника спецчасти.

Платонов не давил на зэчку, предложил ей самой рассказать все, как было. Та сжималась от въевшегося холода, пока Егор не поставил перед ней кружку чая. Женщина обхватила, прижала горяченную к груди, губы задрожали, искривились, из глаз потекли слезы.

— Я не убивала, пальцем не прикоснулась, потому что бояться нечего, наркотой не балуюсь. Куда мне? На воле трое пацанят растут у бабки, матери моей. Лишней копейки итак нету. А до других дела нет. Пусть бесятся, как хотят. Ну, стукачку вашу бугриха урыла. Понятно, что ни одна. Пятеро вместе с ней резвились. Те, что прикипели к наркоте. Остальные ни в зуб но­гой,— сделала большой глоток чая и зажмурилась от удовольствия.

— Откуда взяли наркоту? — спросил Егор.

— Да это как через жопу плюнуть. Свидания с род­ней у всех ежемесячные. Вот и заботятся о своих. Муж бугрихи в этот раз особо расстарался: на весь барак приволок. В целлофановом пакете, который в банке с вареньем утопил. По счастью, ее не стали откры­вать, поверили. Так и пронесла в барак. Там уже за «бабки» снабжала всех желающих.

— А шприцы? — спросил Егор.

— Мусор с территории сами грузим в машины. Ну, а там и шприцы, которыми наш доктор пользовался. Мы их подбирали, несли в барак, там мыли, кипятили у себя на печке и тоже за «бабки» продавали придурошным. Деньги никому не лишние. Что на воле ко­пейки, здесь в сотни раз дороже. За всякий найденный шприц, случалось, до драки доходило,— сделала еще глоток чаю.

— Скажи, кто эти пятеро наркоманок?—спросил Егор.

— Вы из меня стукачку лепите? Не выйдет! Я не хочу отброситься как та.

— Хорошо! Я согласен! Возвращайся к своим в ду­шевую, умирай как они! Вместе со всеми,— встал, де­лая вид, что хочет позвать охрану.

— Не надо! Не зовите! Я скажу! — спешно пила чай зэчка, вцепившись в кружку обеими руками. Она очень боялась, что это сокровище у нее могут отнять.

Зэчка назвала всех пятерых наркоманок.

— А как вычислили убитую? Кто о ней подска­зал? — поинтересовался Платонов.

— Охрана проговорилась. Видели ее у Вас. А у охранницы в бараке родня, из тех. Которые к нар­коте присосались. Ладно б только наркоту, опера «баб­ки» забрали у бугрихи, все под чистую. Та, понятное дело, мигом загоношилась. Остальные тоже взъерепе­нились. Наехали на стукачку буром. Колоть стали кру­то, раскаленной арматурой. Они ее под досками пола держат в самом бараке. Месили вшестером. Другие не трогали. Нас не касалась их разборка.

— И никто не попытался вступиться?

— Гражданин начальник, а кому охота оказаться рядом с сукой? Мне и теперь жутко вспомнить все, что видела.

— Неужели думаете, будто они после всего оста­нутся в нашей зоне? Конечно, получат дополнитель­ные сроки и другой режим. Они надолго запомнят слу­чившееся. Даром никому не сойдет,— пообещал Пла­тонов.

Через полчаса он приказал охране увести в штраф­ной изолятор всех, виновных в убийстве.

Конечно, не одну, троих женщин допросил он в тот день. Все дали одинаковые показания.

Помывка в душе, отмена свиданий и почты на три месяца стали дополнительным наказанием каждой зэчке за то, что не вступилась и позволила самосуд на глазах.

Всех виновных в убийстве осведомительницы су­дил выездной суд. Каждая зэчка получила дополни­тельный срок. Бывшая бригадирша получила к остав­шемуся еще восемь лет лишения свободы со строгим режимом содержания, остальные — по пять и шесть усиленного режима. Их развезли по разным зонам, не дав возможности поговорить и проститься.

Бригадирша, покидая зону, громко кляла Егора. Обе­щала по выходу на волю обязательно встретить и свернуть ему голову. Платонов, услышав ее угрозу, лишь рассмеялся в ответ.

Егор теперь получал больше, чем прежде. Сумел приодеться, обновить кое-что в квартире, даже тещу одел по-человечески. Та уже ходила не в выцветшем пальто, а пусть не в дорогой, но меховой шубе, шапке, кожаных сапогах. На нее, как хвалилась сама Мария Тарасовна, мужики начали оглядываться заинтересо­ванно. Иные здоровались, подмаргивали, набивались помочь донести сумки с продуктами из магазина до самого дома.

— Ну, я им не дозволяю! Ишь, губищи развесили, козлы! Чего ж раньше не замечали? Или хуже была? В очереди заговаривают старые хорьки! — краснела девкой.

— А ты закадри кого-нибудь, все веселее станет время коротать. Хотя бы просто для общения найди себе! — посмеивался Егор.— На что сдались? Иль без них в доме делов нет? Вон соседка с первого этажа приняла одного, поверила. А он уже на третий день пенсию ее пропил, саму поколотил так, что в больницу свалилась. Вот и получила за любовь! Срамотища еди­ная! Мы этого ее хахаля облезлого всем подъездом с квартиры выковыривали. И выкинули аж в самую милицию за дебош! Неужель себе такое пожелаю? Нынче хорошие мужики все заняты, в семьях живут. Только говно, как раньше, мотается неприкаянно.

— Выходит, я тоже из них? Из дерьма?

— А ты при чем? — удивилась теща.

— Один живу. Без семьи.

— Разве я — не твоя семья? Да и чего ровнять? Ты работаешь, не пьянствуешь, не колешься. За тебя любая баба с радостью замуж пойдет. Я ж про без­домных. Их жалеть не стоит. А ты совсем другой че­ловек, при звании и должности, сурьезный. Завидный жених, можно сказать. Я от соседей слыхала, сколько баб по тебе нынче сохнет. Только ты их не видишь и замечать не хочешь почему-то,— глянула на Егора украдкой.

Он отвернулся. Да и что ответить бабке? Не ре­шался сказать о Зое, с которой встречался теперь уже у нее дома.

Сумела она с помощью суда выселить мачеху из квартиры. Долго они судились. Нервы мачехи не вы­держали. Она в процессе не раз грозила Зое распра­вой. Та внимания не обращала. Мачеха умудрилась даже оскорбить судью в процессе и... была наказана за хулиганство. Отсидела пятнадцать суток, но не об­разумилась. Встретив Зою возле суда, хотела плес­нуть той в глаза соляной кислотой, но была схвачена за руку и помещена в камеру. Вскоре ее осудили.

На суде она кричала, что Зоя изломала всю ее жизнь, что никогда она не стала бы жить с отцом столько лет, если б знала, что квартира достанется его дочке, а не ей.

Мачеху приговорили к пяти годам заключения, и она попала в зону Касьянова, где совсем недавно отбыва­ла свой срок падчерица.

Та тем временем собрала документы, выписала ма­чеху и, оформив квартиру на себя, вскоре привела ее в порядок, устроилась на работу.

Платонов, приходя к ней, видел, как тяжело прихо­дится женщине. Пытался помочь, предлагал ей день­ги, но та обижалась, отказывалась наотрез:

— Я что? Дешевка? Разве из-за денег с тобой встречаюсь?

— А разве я стал бы с дешевкой общаться?

— Тогда убери деньги и больше не предлагай!

— Но почему? Я хочу помочь тебе!

— Сама справлюсь,— твердила упрямо.

Егора бесило эта настырность, но переломить, пере­убедить Зою так и не смог. Она не принимала подарки.

— Зой, купи нормальную кровать! Сколько мож­но мучиться на раскладушке? Одной тебе хватает, а двоим уже тесно. Я, может, хочу на выходной остать­ся, но как? Где? Ни дивана, ни кресла, даже второго стула нет. Возьми денег и купи! Или ты не хочешь, чтобы я приходил к тебе?

— Егорушка, если б так, не открыла бы дверь. Каждый день жду.

— Тогда не зли. Сделай, чтоб обоим было хорошо и удобно.

— А разве плохо? — раскладывала на полу широ­ченный матрас.

— Зой, ну, сколько можно? — возмущался Егор.

Свои отношения с нею он тщательно скрывал от

всех, хотя с каждым своим приходом поневоле привя­зывался и привыкал к женщине. Она умела успокоить и возбудить, хорошо чувствовала настроение челове­ка. Понемногу, шаг за шагом завоевывала его для себя.

— Зоя, пойми правильно, сколько бы ни встреча­лись, жениться на тебе не смогу. Твоя судимость и моя работа никак не стыкуются. А потому для постоянной жизни ищи себе другого человека. На меня не рассчи­тывай. Я слишком много вложил в работу и лишаться всего из-за тебя было бы безумием,— говорил Пла­тонов.

— Я и не полагаюсь на супружество. Не собира­юсь влезать в хомут. Меня устраивает нынешнее. При­спичило — встретились, переспали ночь и разбежались. Никто никому ничего не должен и не обязан. Так что не беспокойся, хомутать тебя никто не собирается. По­этому сама никогда не звоню и не зову уже. Сам при­дешь, когда будет нужно, отвечала Зоя равнодушно, а в душе закипали слезы. Женщина скрывала их очень тщательно, чтобы не увидел.

— Выходит, я тебе безразличен?

— Ну, как сказать? Как мужик — ты классный, лю­бую устроишь. Это верняк. Ну, а мне, как бабе, что еще нужно от тебя? Ведь привыкать и любить сам зап­рещаешь!

— Нельзя, Зоя, понимаешь? — валил ее на мат­рац.— А как мужика люби сколько хочешь! — Плато­нов торопливо раздевал Зою.— Чудо мое! Ласточка! Солнышко мое!—ласкал женщину.

Та, мигом забывала все, сказанное недавно.

Расставались они под утро, когда над городом еще не успевал проснуться рассвет. Егор торопливо ухо­дил из дома, который становился все дороже, где ему хотелось бывать чаще, но он не хотел рисковать бу­дущим.

«Касьянов рехнется, узнав, что встречаюсь с быв­шей зэчкой. Да и Соколов обложит матом. Скажет, что ни в тайге дышишь, мог бы найти себе нормальную бабу, с которой на людях появиться не стыдно. Так ведь была Тамарка! Не получилось. Зато к Зое как магнитом тянет. И не нужна другая. Теперь и Томку не захотел бы, появись она в доме. Куда ей до Зойки, моей лапочки? Огневая женщина! Жаль, что не встре­тились раньше. Ни за что не упустил бы ее»,— тихо открывает дверь квартиры.

Мария Тарасовна, уронив вязание, спит на диване одетая. Долго ждала, не выдержала. Видно, беспоко­илась. Егор положил вязание на столик и увидел пись­мо. Ушел на кухню, закрыв за собой двери, включил свет, стал читать, сразу узнав почерк дочери.

«Привет вам, мои предки! Снова пишу, как и обе­щала. Папка, спасибо тебе за подарок ко дню рожде­ния! Как классно все подошло! Сапоги и куртку ношу теперь, не снимая. Уж очень по кайфу! Тащусь от них. А какие шорты! Мои подружки опухли от зависти. Я в них на дискотеку возникла. Вот где был класс! Таких ни у кого нет! Отчим и тот твой вкус хвалил.

Пап, а это правда, что ты в начальство вылезаешь, и даже звезд на погонах прибавилось? Что-то никак не могу представить тебя начальником. Ты — не из таких. Но если судить по посылке, получаешь кучеряво. И если б в Поронайске были институты, я, наверное, вернулась бы к вам! Ты принял бы, знаю! Да и бабуля, поворчав, смирилась бы.

Пап, а ты все один? Или нашел женщину для себя? Это не я, мамка интересуется. Все убеждена, будто она для тебя осталась единственной на всю судьбу, и равной искать не захочешь. Неужели такое бывает? Ведь вот отчим уже изменяет ей с молодыми девками. Мы с нею не просто слышали, даже видели его с ними. Но теперь это в порядке вещей, даже модно. Отчим и матери не запрещает завести хахаля, а мама отвечает, что для этого нужно вызвать тебя с Сахалина. А я ее спраши­ваю, зачем вы в таком случае разошлись? Мамке ска­зать нечего! Только плачет, но недолго, скоро забывает.

Ты за меня не беспокойся. Все идет нормально. Много друзей. Жизнь ключом молотит, только не уста­вай дергаться. Проблем у меня нет, но по тебе скучаю. И по бабульке. Сама не понимаю, почему вас не хва­тает? Некому погрызть, побазарить, погонять меня. А может, потому, что посоветоваться и поделиться тоже не с кем. Живем каждый для себя. Никому до другого дела нет. Даже в общежитии, я там бывала у однокур­сниц, куда как теплее живут девчонки. Поверишь, они заботятся друг о друге и даже вместе питаются. У нас в семье такого и в помине нет. Кто что увидел, то и проглотил, с другим не поделившись. Правда, в доме полно жратвы, но она не лезет в горло.

Нет, пап, я не жалуюсь ни на что. Но мне почему- то часто бывает холодно. Может, чего-то не понимаю или ошибаюсь?

Поверишь, я купаюсь в роскоши, но от чего-то мне иногда до слез хочется в Поронайск. К вам! За ваш стол с картошкой и рыбой, с чаем, пахнущим тайгой. Чтобы во дворе меня снова окликнула бабуля из окна и сбросила б вниз кофту, чтобы я не замерзла, а но­чью, подсев к постели, рассказала бы сказку.

Когда ты возвращался с работы, даже если это было очень поздно, всегда подходил ко мне и целовал на ночь. Здесь такого не дождешься. А как хочется, чтобы было тепло, как в настоящей семье. Но в том-то и бе­да, что наша семья — новых русских, а значит, не все как у людей. Слишком много недостатков. Вон у вер­блюда они наружу горбами вылезли, а у нас их куда больше, зато все внутри.

Пап, а я после института к тебе вернусь. Ты же меня называл ласточкой, а они свой дом никогда не забывают»,— дрожат руки Егора. Он оглянулся: в две­рях стояла Мария Тарасовна.

— Доброе утро, Егорушка!—сказала улыбчиво и присела напротив.— Ну, чего маешься, сынок? Веди ее в дом! На что прячешься, бегаешь по чужим углам? Ведь мужчина, понятное дело. Уважать себя должен. К чему блудным котом бегать по задворкам? Себя по­щади, живи семьей, по-людски! Не срамись. Обо мне не тужи. Сживусь с ей. Главное, чтоб она тебя люби­ла. Остальное сладится.

— Да откуда ты взяла ее? Нет у меня женщины и не будет,— отвернулся Егор.

— А это чье? — сняла с плеча длинный волос и продолжила,— у мужиков таких волосьев не бывает. С зэчками не обнимаешься, значит, откуда взялся? Баба оставила память. А ты чего совестишься? Это нормально. Ведь живой человек к жизни тянется. Сколько не терпи, мужик в тебе взыграл бы. Как иначе? Ты и не хоронись. Если приглянулась женщина, веди ее в дом.

— Не могу! — вздохнул тяжело и опустил голову.

— От чего так? Иль замужняя она? — придвину­лась теща поближе.

— Одинокая. Никого у нее нет.

— А в чем дело? Почему ей к нам нельзя? — не понимала теща.

— Не судьба нам вместе быть.

— С чего взял? Где видел, что шашни крутить мож­но, а жить семьей нельзя?

— Она не хочет,— соврал Егор и, глянув на Марию Тарасовну, невольно рассмеялся.

Глаза старушки округлились и, казалось, что они вот-вот выскочат из орбит, рот приоткрылся от удив­ления:

— Егорка, я ж сама, хоть старая, но баба. Зачем брешешь? Где ты видал такое, чтоб баба дать, дала, а замуж не пошла? Иль в пьяном сне привиделось? Эдакого отродясь не слыхала. И ты меня не смеши. Такое даже малахольная не отчебучит. Уж коль легла с тобой в постель, а мне сдается, что не впервой, твоя она целиком, с потрохами. Конечно, бывает, получают отставку мужики, коли в постели петушино держатся. Любови на две минуты не хватает, а то и промеж ног теряют ее. Такие кому надо? Единая морока от них. Только стирай да готовь, а по бабьей части — никакой утехи. Но Томка на тебя не жаловалась, выходит, до­вольная была. И этой фыркать не на что. С чего б от­казала? Иль дурнее всех?

— Лишней мороки не хочет. Семья — это хлопоты. Кому хочется в хомут с головой лезть, обабиться преж­де времени?

— Глупый ты, Егорушка! Словам поверил! Суть коп­ни, загляни бабе в душу! Гоношится она. Хочет убе­дить, будто не навязывается, а на самом деле — по­мани пальцем, побегит по снегу босая за тобой. Иль я не знаю. Сама гордячкой была, а и меня судьба стре­ножила, когда в свою пору вошла,— хихикнула теща.

— Тогда женщины иными были!

— Кинь ты пустое нести. Завсегда бабы одинако­вы. Только надо найти подход. Свой к каждой,— сказа­ла уверенно и, указав на письмо Ольги, спросила тихо,— прочитал?

— Да.

— Кисло ей там. Словно в чужом гнезде подкиды­шем оказалась. С самого начала я боялась именно этого. И говорила Оле, что не тот кусок дорог, какой на столе лежит, а который с добрым словом даден в руки. Тогда внучка меня не поняла. А нынче еда ей горло дерет. Оно и понятно. Добро, что доходить до нее ста­ло,— вздохнула тяжело и принялась готовить завтрак.

Егор только приготовился лечь в постель, как ему позвонил Соколов:

— Давай с нами! Мы за грибами собрались. Неде­ля сложилась трудной, отвлечься нужно. Побродим по тайге. Ты как? Не против? Тогда собирайся, мы ско­ро подъедем за тобой. Бери ведра: я места знаю грибные.

— Я в грибах не разбираюсь,— пытался Платонов под благородным предлогом остаться дома. Отказать­ся напрямую не хватало духа.

— Зато Федя в них рубит, не даст поганок привез­ти. Да и не столь грибы важны! На свежем воздухе, в тайге отдохнем,— звал Александр Иванович. Егор со­гласился.

Уазик поскрипывал и подпрыгивал на таежном без­дорожье, но мужчины не замечали неудобств. Соко­лов вел машину уверенно и Касьянов сказал шуткой, что больше не будет брать в поездки Ирину, а когда Соколова проводят на пенсию, возьмет его к себе во­дителем.

— Сейчас! Ишь размечтался! У тебя в шоферах только зэчка и согласится пахать. На хлеб не зарабо­таешь. Я что? Последний из бомжей? Нет! Вот если тебя попрут, так и быть, возьму в кочегары! Самое теплое и спокойное место. Никого над головой. Оклад хоть и не большой, но надежный. К тому ж баланду приносят в первую очередь. Раскладушка всегда под боком. Ни подъемов, ни отбоев нет. И фартовые не суются. Понта нет. Короче, не жизнь — малина!

— Шел бы ты со своим предложением! Уже в зэки меня списал паразит! — отвернулся Касьянов.

— Ну, не кипи, Федь! У меня в кочегарах старик канает уже сколько лет. Старожил, едри его в корень. Скоро девяносто лет исполнится ему, а помилования не дают и по амнистии никак не получается. Не подхо­дит статья.

— За что ж он «ходку» тянет? — поинтересовался Федор Дмитриевич.

— Леший его знает. Я в его дело не смотрел,— сознался Соколов.— Случается, в деле столько накру­чено, а потом оказывается, ни того взяли! Настоящий преступник на воле дышал. Да и что может дряхлый дед? — отмахнулся Соколов.

— Это о Кондрате? — спросил Егор.

— Ну, да! Наверное, ты видел его. Он единствен­ный в зоне носит бороду. Говорит, что все мужики в его роду бороды носили, и он не даст ее сбрить. Ну, да зачем деда обижать? Хочет, пусть носит. Она никому не помеха. Верно говорю? — повернулся Александр Иванович к Егору.

— Тот Кондрат — старовер? — спросил Касьянов.

— Не знаю. Мне нет дела до его веры. А вот рабо­тает человек — как вол упирается. Один, без сменщи­ка, без выходных и праздников ровно каторжник. Я ему сменщика предлагал, чтоб отдохнул, так отказался.

— Псих какой-то,— вырвалось у Касьянова.

— Не без пунктика в тыкве. Но сколько б ни про­веряли, замечаний к нему никогда не было. В ко­тельной сам белит, моет, чистота идеальная. И ста­рик весь отмытый и обстиранный, будто за котлом гарем старух прячет, которые его холят,— рассмеялся Соколов.

— Ничего он не псих. Нормальный дед. Я часто с ним общался, когда в вашей зоне работал. Жаль мне Кондрата было, а помочь некому. И сидит ни за что,— встрял Егор.

— Ты смотрел его дело?

— Конечно! Он — знахарь.

— Как моя бабка? — спросил Александр Иванович удивленно.

— Я твою не знаю, а дед толковый, много знает и умеет. Сам убедился не раз.

— Погоди, приедем на место, расскажешь. Тут уж рукой подать,— попросил Соколов Егора.

Касьянов криво усмехнулся:

— Неужели вправду можно довериться дремучему старику или какой-нибудь неграмотной повитухе? Они зачастую расписаться не могут за себя. Чуть с ними заговорил, такое понесут, мол, все будущее наперед видят. Человеческие болячки лечат. А как в зону вле­тел такой добрый, вразумительно никто не ответит. А у нас ни за что не судят и сроки не дают.

— Ну, Федя разгорелся, не доехав. Будет тебе «ко­сить» под прокурора. В твоем роду репрессированных не имелось? Повезло! А у нас случалось! Шестеро на Колыме сгнили!

— Тогда другие были времена. Теперь беспредела нет! — вставил Касьянов.

— Федя, тебя стоило в мою зону командировать на годок. Иное запел бы!—остановил машину Соко­лов, сказав коротко,— приехали! Вытряхивайтесь!

Мужчины вышли из машины, огляделись. Вокруг глу­хая, непроходимая тайга. Здесь давно не ступала нога человека, и таежные обитатели с удивлением устави­лись на людей.

На мохнатой лапе сосны солнечным зайчиком за­мерла белка. Всяких зверей в тайге видывала, а вот таких — нет! И голоса странные. Стоят на задних ла­пах, никого не ловят, не обнюхивают тайгу. Кто такие? Чего от них ждать?

Из-под пенька ежик выглянул. Кого тут носит возле его жилья? Топочут оленьим табуном, малышей пугают.

Соболь вскарабкался на елку повыше. Может, и не обидят появившиеся, но лучше повыше забраться от них. Так безопаснее.

— Ну, что? Располагаемся? — вытащил рюкзак Со­колов. Человек огляделся и сразу приметил семью маслят. Едва их срезал, увидел подосиновики.— Му­жики, давайте сюда! — позвал Александр Иванович.

Вскоре все трое разбрелись по тайге.

Даже Егор, впервые приехавший в лес, сумел до вечера собрать пять ведер отменных грибов. Только он хотел спросить мужиков, что делать с ними даль­ше, как Соколов напомнил:

— Так что ты хотел рассказать о кочегаре?

— О Кондрате? Умный, хороший человек, таких те­перь и на воле не сыскать. Я ведь тоже не верил в зна­харство, да к тому же осужденное.

— Ты руби без предисловий. Нам ехать скоро. По­пьем чайку, да в путь,— напомнил Касьянов.

— На ту пору Тамара нас бросила. И я стал зацик­ливаться. Вот так просидел во дворе на скамейке до ночи, а зима стояла. Утром пришел на работу, от меня все шарахаются. Морду перекосило до неузнаваемо­сти. Попробуй пойми, от переживания или с холода? Но как глянул в зеркало, аж самому страшно стало. Со мной с перепугу фартовые здороваться начали. Ну, я — к нашему врачу. Тот осмотрел, послушал, да и го­ворит, мол, лечение будет долгим, если оно поможет вообще. Сказал, что я какой-то нерв застудил. Короче, гарантий не дал. Зато уколами всю задницу пробил, а результат — нулевой. Что тут делать? Сижу в каби­нете, башка гудит, лицо болит, его все больше ведет. Боюсь домой с работы возвращаться, чтоб дочку с те­щей не испугать. В кабинете прохладно. Думаю, пойду к кочегару, чтоб давление в котле прибавил. Заявился к старику. Не стал приказывать и требовать, просто попросил дать побольше тепла, ну, и объяснил, поче­му, показал свою рожу. Дед головой покачал, предло­жил присесть. Потом достал какую-то банку с водой, смочил край полотенца, обтер мне лицо и велел за­крыть глаза. Сухим концом полотенца укрыл мои лицо и голову. Велев мне не шевелиться, сам молиться стал. Потом несколько раз сказал заговор, надавил на лоб, над глазами и в висках. Опять лицо полотенцем про­тер и велел прийти завтра. Глянул я на себя, когда вернулся, морда получше. Так вот за три дня вылечил меня Кондрат. Деньги ему предлагал, он от них отка­зался. Только продуктов немного взял. Мне даже стыд­но было, что вот так с человеком рассчитался. Но дед мне сказал, что обратиться к нему еще придется.

— Бутылку вымогал старый барбос! Не иначе! — расхохотался Касьянов.

— Да помолчи ты, Федь!—цыкнул Соколов.

— Кондрат оказался прав. Самое плохое случилось через месяц. Я стал терять координацию движений и память. Пошло в разнос сердце. Я перестал спать ночами. Руки-ноги не слушались. Я не стал затягивать дальше, пришел к деду. Купил ему теплую рубашку, носки, конфет к чаю, булок, а Кондрат конфеты и бул­ки не взял. Сказал, чтоб дочке отдал. А рубаха понра­вилась. Так вот велел он мне раздеться до пояса. Сам с затылка и с груди взял по пучку волос. Сжег их под заговор и начал молиться. А я под это засыпать стал. Чую, сидеть не могу, сползаю на пол, глаза слипаются, и ничего с собою поделать не могу. Так вот с час му­чился и все ж заснул прямо на стуле. Когда в себя пришел, не поверилось, будто в санатории отдохнул.

— А ты и был на курорте! Зона, что она есть на самом деле? Там даже верблюд от лишнего веса избав­ляется, а человек — подавно! — заметил Соколов.— В моей зоне никого не достанут ни мать, ни блядь. По­тому мои мужики, все как один, здоровенькие и веселые.

— Встал я со стула, почувствовал, что тело меня слушается. Захотелось узнать, как удалось деду к жиз­ни меня вернуть? Ведь все врачи бессильными оказа­лись. Кондрат тогда и рассказал, что он — потомствен­ный знахарь, и в роду его все целительством занима­лись. За что и судили их.

— Брешет он все! Если судили, значит, за дело. Видно, люди умирали, которых лечить брались. У нас за знахарство давно не судят. Их теперь гомеопатами зовут, а люди сами выбирают у кого лечиться,— не ве­рил Касьянов.

— Я тоже так считал, но старику не повезло. Ему для лечения нужны были травы, а вместе с ними и мак. Он его посеял не для себя, для людей. К Кондрату, пока этот мак рос, журналист наведался. Интервью взял. Что и говорить, много народа старик вылечил. Ни один врач не имел такого уважения. Были среди больных высокие чины. Дед по своему простодушию и о них обмолвился, болезни назвал. Он же не давал клятву Гиппократа. Начальству откровения Кондрата не понравились. Ну, а начальник милиции, которого тоже упомянула газета в числе больных, первым уви­дел плантацию мака и взял деда за задницу Мол, при­крываясь знахарством, наркотой промышляет. И впая­ли на всю катушку, да еще с конфискацией имуще­ства. Только вот забирать нечего, старик бессребрени­ком жил. Долго милиция обыскивала дом. Выгребла с лежанки бабку, она вовсе ни на что не годилась, и такую же облезлую кошку. Еще полный чердак вся­ких трав, цветов, кореньев, но не нашли ни одного шприца. Зато разыскали три пакета мака. Ох, и ухва­тились, вцепились в него как овчарки в жопу зэка. Коро­че, отблагодарили за лечение, оплатили до тошноты. Мало было Кондрату при Советах сидеть по зонам. Тогда судили за то, что на государство не работает, паразитирует и, не имея медобразования, занимается шарлатанством, обирая граждан. Вот так-то и теперь, не упомяни начальство в числе пациентов, не скажи об их болячках, и теперь бы со старухой на печке грелся. Дернул его черт за язык! — посетовал Егор.

— А кроме тебя он лечил кого-нибудь из адми­нистрации зоны? — спросил Соколов.

— Дед надо мной сжалился, другим просил не го­ворить, мол, едино не возьмусь помочь. Итак наказан до самой смерти. До воли уже, говорит, не дотяну. Я, еще будучи у вас трижды, обращался в прокурату­ру, просил посмотреть дело деда, но не убедил. О про­куроре тоже упомянул журналист в интервью. Тот и теперь помнит, скрипит зубами. А Кондрат всю веру и тепло, жалость к людям потерял. Плохо это и обид­но,— умолк Егор.

— Что, если попробовать и мне к нему подва­лить?— подумал вслух Соколов.

— Тебе зачем?

— А Медведь?

— Он реальные болячки лечит. Сам слышал! Косорылость, нестоячку, а у тебя — чертовщина! Слышал, у него даже травку конфисковали? Чем тебя исцелит? Сходи к психиатру. Там без промаха,— убеждал Кась­янов.

— Федор Дмитриевич, я полгода по врачам ходил. А толку? Они ничего не признавали. Говорили в один голос, что здоров. А я чувствовал, что живу на пределе. Думал, свихнусь. И если б не дед, точно в психушке оказался бы,— не выдержав, вмешался Платонов.

«Возьмется ли он мне помочь?» — задумался Со­колов. Глянув на Егора, спросил:

— Ты обо мне можешь попросить Кондрата? Я сам не хочу рисковать. Отказав мне, он и тебя не послуша­ет. А так, когда через тебя, все же шанс остается.

— Хорошо! Договорились! — согласился Платонов.

— Стебанутые вы оба! Одумайтесь, к старику на­вострились, к зэку! Ждите, он поможет...

— Так ведь вылечил меня! — напомнил Егор.

— Не верю в них! Если был сильным знахарем, почему не может воздействовать на прокурора?

— Федь, не фузи примитивщину. Ты не веришь и не надо, но и нам не мешай. Не вяжи руки. Что мы теряем? Ничего! А вдруг получится? Если перестанем верить в чудо, оно и не случится. А я с детства люблю сказки, может, потому и нынче смотрю и очень уважаю муль­тики.

— Да вы сами психи, оба ненормальные! — качал головой Касьянов.

— Ладно, пусть мы — шизики! А ты жизнерадост­ный рахитик, отморозок замороченный! Не клевал тебя в задницу жареный петух, потому не поймешь нас. Но завтра с утра отпусти ко мне Егора. Если хоть немного считаешься со мной как с человеком, если дорога тебе моя жизнь,— попросил Александр Иванович.

— Договорились! Приедет. Кстати, не считай меня совсем кондовым. Я тоже кое в чем волоку. Все зимы пью таежный сбор вместо чая. Тебе предлагал много раз, ты слушать не стал. А ведь мое тоже лечит про­студу и головную боль, желудок и кишечник, сердце и суставы,— хвалился Федор Дмитриевич, признавшись невольно,— вот когда на пенсию выйду, пасеку заведу. Займусь пчелами. Мед стану качать, внуков баловать. Самое стариковское дело, серьезное и прибыльное.

— Не загадывай, доживи сначала,— отмахнулся Со­колов.

— Я мечтаю, может, получится...

— Ну, да! Если в твоем гареме ничего не случится.

— Почему гарем? Я там не отметился ни разу. Не грешен!

— В гареме есть хозяин. То его воля как им управ­лять,— подморгнул Соколов Егору.

Тот смутился, покраснел.

— А вот Платонов с тобой не согласен. Нельзя из зоны лепить монастырь. Бабы должны всегда помнить, кто они! Верно говорю? — потянулся к Егору и выта­щил из кармана куртки Зоин платочек.

— Женщина появилась у дружбана! Но почему-то прячет, не хочет знакомить. Верно, уж очень красивая! Боится, что уведем! — смотрел Соколов вприщур на Егора.

Тот не знал, куда деваться от пронзительного взгля­да. Не понимал, как попал Зоин платок в карман его куртки? Платонов краснел, не находил ответа.

— Молчишь? А почему? Или секрет имеешь от нас? — удивился Касьянов.

— С замужней флиртуешь? — спросил Соколов.

Егор отрицательно замотал головой. Слова застря­ли поперек горла.

— О! Да это не просто платок, в нем ключ от квар­тиры. Видишь, булавкой пристегнут. Это уже что-то. Имеешь успех у женщины, если тебе такое доверили!

Ни соврать, ни выкрутиться. Платонов сидел слов­но на горячих углях голой задницей и мысленно ругал Зойку последними словами.

— Скажи хоть, кто она? — настаивал Соколов.

Егор молчал.

— Чего заткнулся? Или с кем-то из зоны спутал­ся? — нахмурился Касьянов.

— Да нет же, нет! — вырвалось отчаянное.

Федор Дмитриевич разулыбался.

— Пронесло!

— Чего ж скрываешь? — не отставал Соколов.

— Пока рано говорить, да и не о чем. Между нами ничего.

— Не темни! Ключи от дома чужим не дают и не доверяют. Мы с Федей тертые, побывали в передел­ках. И эта ситуевина нам тоже знакома. Колись, дружбан! Сам скажи,— предложил Александр Иванович.

— Ну, это мое личное дело. Она мне — не жена. Таких еще сколько будет. О каждой докладывать дол­жен?— упрямился Егор.

— Ты где работаешь? Под кобеля откосить хочешь? Мы ли тебя не знаем?—усмехнулся Соколов.

— Ну, что вам от меня надо? Я же не лезу к вам в души! — взмолился человек.

— А кто в твою суется? Пойми, если оступишься, больно будет не только тебе, а всем нам.

— Она уже вольная! Отбыла свое ни за что,— рас­сказал о женщине все, что знал.

Касьянов слушал молча, уставившись в огонь костерка, изредка подкладывал сухие ветки, ждал, когда вскипит чайник.

Александр Иванович сидел на пеньке, сцепив руки до бела. Изредка качал головой, о чем-то напряженно думал, вслушивался в каждое слово Егора, Не пере­бивал. Когда Платонов умолк, Федор Дмитриевич ска­зал задумчиво:

— Если решишь остаться с нею, сложности тебя, конечно, не минуют и через годы. Ты это знаешь сам. У нас легко получить спецотметку в паспорт, а вот смыть ее попробуй.

— Федь, не в том беда. Тут милиция пошла б на­встречу. Есть свои мужики, надежные, быстро б очис­тили. Но Егор в нашей системе до пенсии, а значит, здесь, в Поронайске вынужден жить. В городе, мне вам не говорить, все друг друга знают с отметками и без них. Один есть выход: уехать на материк. Но это нереально. На новом месте все заново придется на­живать и устраиваться. Как сложится, куда возьмут и кем, какая зарплата, а главное, сколько лет служить до пенсии? Вдвое больше! А зарплата притом — вдвое меньше. Поневоле задумаешься!

— Егор, а ты что надумал?

— Пока ничего не решил. Рано. Присмотреться нуж­но, чтоб не получилось как с Томкой... А может, так и оставлю, как есть, не создавая семьи. Кому она нужна теперь? Мне даже удобнее без обязанностей. Никаких забот, да и Зойка в жены не рвется.

— Ну, я — не советчик в таких делах. Только одно запомни крепко, это — Сахалин. Путевую бабу из-под носа уведут. Хорошая женщина на сугробе не заваля­ется. Пока ты к ней присматриваешься, ее из рук выр­вут. С год одна поживет, пока привыкнет к ней город, а если местная, в любой день уведут,— говорил Кась­янов задумчиво.

— Тужить не стану. Найду другую. К женщине не стоит привыкать, да и не хочу обнадеживать. Я не связываю ей руки. Сам предлагал найти другого, говорил, что не смогу жениться. Она, кажется, поняла и согла­силась.

— А ты, дружбан, трусоватый! С бабой в постель ложишься на ночь, потом обижаешь ее! Как последний чмо, отморозок, а не мужик! Не хочешь жениться, не базарь вслух! Сделай вашу связь радостной. Пусть она не ругает, а ждет тебя, дурака! — выпалил Соколов, не глядя на Егора, и кинул ему на колени платок с клю­чом.— Бери! Тебе это — лучшая награда. Не позорься даже при временной связи. Мужика в тебе оценили, а человека сам не роняй. Дошло или нет? — глянул колюче.

— Пусть время покажет! — сунул платок в карман, не глядя.

— Кому покажет, другого накажет,— обронил Кась­янов.

— Не велика потеря,— отозвался Егор эхом.

— Тебе виднее...

— Большее упустил.

— Сам дурак! Твоя Томка — нормальная женщина. Ее стоило любить и беречь, а ты ее как домработницу запряг, без просвета. Да если б я свою вот так держал, она от меня давно б слиняла. И Федю бросила б жена! Верно говорю? — повернулся Соколов к Федору Дмит­риевичу.

— Теперь уж нет. На дачу ездим, а раньше тоже в кино водил, гуляли по берегу моря. Или в гости с со­бой брал. Вечерами по городу гуляли. Женщина — су­щество капризное: не уделил ей внимания, обид — пол­ная пазуха. Вот мой родственник, знаешь, как посту­пает, чтоб не вести жену на прогулку? Приходит с ра­боты, к чему-нибудь придерется, вспыхнет ссора. Вот тебе и повод остаться дома! Хитер гад!

— А ночью как в постель ложится? — прищурился Соколов.

— Молча. Спиной к спине. Так до утра.

— Говно твой родственник! Как человек — подлый! А уж как мужик — вовсе плевка не стоит. Бабе надо б повернуться и дать такому мужу хорошего пинка из постели! Чтоб в стенку рылом вписался, гнус!

— Я и сам его не уважаю, Ну, что за дела? Прихо­дит к нам — мы накормим, напоим, а к нему заявись — стакан чая не даст! Во, жлоб!

— Это от женщины зависит. Какой порядок заве­дет, так и будет,— не согласился Егор.— Я своей теще ничего не говорю. Она сама каждого угостит. Никого не отпустит голодным, хотя не из сахалинцев. Натура у нее добрая. Может, потому что сама в жизни часто бедствовала,— вставил Платонов грустно.

— Скажи, у твоей Зои родня имеется? — спросил внезапно Касьянов.

— Да и не знаю. О матери иногда говорит. Она уже на пенсии, живая, а где она, я не спрашивал,— при­знался Егор.

— Совсем дремучий!

— Тундра! — поддержал Соколов, отвернувшись от Платонова.

Тот сник, молча стал пить чай.

— Пойми, матерям помогают. Каково же твоей жен­щине, если сама на ноги не встала?

— Я предлагал деньги много раз. Она не взяла, наотрез отказалась. Говорит, что сама справится.

— Выходит, тоже присматривается к тебе. Ладно! Только пока ничего не решили, не афишируйте свои отношения, чтоб не нарваться на неприятности. Их и так хватает,— краснел Касьянов.

— Ну, что, мужики? Поехали домой? — встал Со­колов с пенька.

Вскоре люди загасили огонь, сели в машину и только тут приметили на капоте бурундука. Зверек спал на прогретом железе и не услышал, как вернулись к ма­шине мужчины.

— Сахара кусочек дай ему. Как положняк! Ведь он хозяин здесь, мы — только гости! — вспомнил Соколов. Быстро найдя сахар, подошел к капоту. Бурундук не убежал, не испугался человека. Обнюхав гостинец, при­нялся грызть его прямо на капоте.

— Э-э, Кент, нам домой пора. Слышишь? Беги к се­бе, отпусти нас! — попросил зверька Александр Ива­нович. Тот будто понял, спрыгнул на землю и тут же исчез в кустах.

— Вот бы с зэками так! Сказал им, они послушались бы! Интересно, почему у человека с природой полный контакт, а вот между собой не всегда получается?

Егор устроился на заднем сиденье, обдумывал раз­говор с мужиками о Зое.

«Всюду я не прав! И с нею тоже. Невнимателен, груб, не могу правильно обходиться с женщиной. А как еще? Вон теща сколько лет со мной живет и не жалу­ется. Вот только деваться ей некуда, а то бы сбежа­ла»,— подумалось человеку невеселое.

Соколов с Касьяновым обменивались взаимными шутками вперемешку с новостями. О Платонове они, казалось, забыли, чему Егор был несказанно рад.

Машина, охая на ухабах и выбоинах, въехала в го­род уже по сумеркам.

Первым из нее вышел Егор. Он выгрузил из багаж­ника все грибы, которые набрал сам.

— Так я тебя утром жду на работе,— услышал го­лос Александра Ивановича.

Коротко ему ответил:

— Конечно, приеду.

Мария Тарасовна, увидев гору грибов, всплеснула руками от радости.

— Сынок, спасибо! Вот это подарок! Нынче все пе­реберу, почищу, отварю, а завтра закатаю в банки. На Новый год свои грибочки на стол поставлю! — улыба­лась женщина и, вспомнив, предложила: — Егор, при­мерь свитер. Связала тебе. Понравится ли только? — тревожилась теща.

Платонов не стал упрямиться. Свитер и вправду был хорош. Легкий, теплый, он словно обнял человека со всех сторон.

— Хорош! Чудо! Спасибо, мам,— подошел к Ма­рии Тарасовне, поцеловал в щеку.

— Уж очень старалась. Теперь самое время его носить. Не будешь мерзнуть на работе,— разгляды­вала свитер на Егоре придирчиво, а потом сказала:

— Знаешь, вчера мне долго не спалось. Сама не знаю, что мешало? И вдруг в одиннадцатом часу телефон зазвонил. Я думала, что это ты про меня вспомнил. Но в трубке — молчание. Я долго алокала, да никто не отозвался. Глухо, будто в заднице у покойника. Тамар­ка звонить не будет, пока не получит ответ Оля. Оно и срочности такой нет. Из своих городских вряд ли кто решился бы в такое время беспокоить. Но звонили тебе, когда ты у женщины был. Сразу, когда вернулся, я за­памятовала тебе сказать. Оно, вроде мелочь, но кто-то хотел поговорить по срочному делу, раз в такое время звонить насмелился. Из своих только Соколов вот так может. Этот средь ночи поднимет. Ему море по колено, коль сам не спит, весь город должен на ушах скакать.

— Мам, а может, тебе послышалось? Если б Соко­лов или Касьянов звонили, они сегодня сказали бы. Кроме них, некому. Хотя ошибиться могли, такое, сама знаешь. Бывало не раз,— не придал значения услы­шанному.

— Нет, сынок, сердцем чую, не ошибка это. Кто-то тебя искал. Не знаю, что за человек, только на душе тревожно сделалось, ровно кошка нагадила в самое нутро,— помогла снять свитер.

Егор долго перебирал в памяти всех знакомых, но никто из них никогда не звонил ему домой. Даже не знали и номера домашнего телефона. Ложась спать, он успокоил сам себя тем, что Марии Тарасовне зво­нок примерещился, либо оказался случайным, оши­бочным.

В эту ночь он увидел во сне Тамару Нет, не той, которая уехала из семьи. Приснилась такой, как встре­тил ее впервые: робкой, застенчивой девушкой, крас­невшей от каждого смелого взгляда Егора. Она не сра­зу разрешила взять себя под руку. Боялась остаться с ним наедине. Не соглашалась гулять с Егором по темным улицам города, а уж о парках и скверах слы­шать не хотела. Не осмеливалась ходить на реку, ста­ралась быть среди подруг, никогда не отставая от них. Теща приучила дочь к десяти вечера возвращаться домой, и Тамара, стараясь выполнять эту просьбу, крайне редко ее нарушала. Даже во сне, через годы, Егор увидел ее прежней. Все те же кудряшки спадали на лоб и плечи. Всегда широко открытые, будто удив­ленные глаза, хрупкая, словно прозрачная фигурка.

Она подошла к Егору сама. Улыбнулась одними гу­бами, положила на плечи ему руки, заглянула в глаза, спросила тихо:

— А ты все ждешь меня?

Платонов всмотрелся. Увидел седину в кудряшках, морщины возле губ, вокруг глаз.

— Что с тобой? — прижал к себе невольно.

— Плохо мне, Егорушка, ой, как тяжело! Какая я глупая! Как виновата перед тобой,— спрятала лицо у него на груди. Плечи задрожали.

— Тамара, девочка моя! Давай забудем все пло­хое, перешагнем через ошибки.

— Не получится.

— Почему?

— Вы никогда меня не простите. Никто!

— Я прощаю! Хотя и не знаю, в чем твоя вина.

— Ты никогда не простишь меня, да и забыть не сможешь. Ведь я первая, ты любил. Я сама виновата, что теперь предали меня. Все возвращается. За каж­дую нанесенную боль получаем в десять раз сильнее, и от такой расплаты никому не уйти.

— О чем ты, Тамара? Я люблю тебя!

— Нет, Егор! Мы потеряли любовь! Слабыми ока­зались оба. Не удержали. Теперь уж поздно что-то ме­нять, мы не в силах вернуть наше прошлое. А впереди лишь боль раскаяния и сожаление. С ними и уйдем! Никто не поможет нам, мы больше никогда не встре­тимся, но знай, я любила тебя одного. Другому в сердце места не было. И я навсегда осталась твоей...

— Тамара, не уходи! — пытался удержать, но ви­дение растаяло в руках бесследно.

Глава 5. РАЗГАДКА

Егор пришел в котельную, едва закончился завт­рак. Кондрат как раз допил чай и не успел отойти от маленького столика. Увидев Платонова, удивился, но виду не подал.

— Аль обратно воротили в нашу зону? Аль, наскучившись, проведать вздумали? - спросил вместо при­ветствия.

— По делам службы приехал, заодно хотел Вас навестить. Давно не виделись,— выложил из сумки яблоки, пакет слив, свежий хлеб, масло, сахар, колба­су.— Ешьте на здоровье! — присел Платонов поближе к старику.

— Благодарствую, Егор! Не столь гостинцы, сколь память дорога! Как здоровье нынче? Трещин не дает?

— Все нормально. Дышу без сбоев.

— Не высыпаешься. То худо! Глянь, какие круги под глазами. Аль бабная зона худшее нашей? Мороки и забот прибавилось?

— Их везде хватает.

— Ну-ка, дай руки, погляну, чего их дрожь проби­рает? Аль к выпивке потянуло, а може, бабы с дороги в канаву стаскивают? Ты им не поддавайся. Те лахуд­ры к доброму не способные. Знамо дело, им абы плоть пощекотать, про душу не болеют! О! Вишь, как оно! Снизу весь пустой, баба выжала. Крутая кобылка, го­рячая! Не промахнул нынче, жаркую оседлал. С вы­пивкой воздержись, слышь, нутро перетряхивает с гу­лом. Не срывай его, побереги. Вона как вчера набрал­ся: сердце скачет, взахлеб дышишь...

— Всего сто грамм принял.

— Кажный вечер прикладываешься, а тебе не мож­но. Слабый ты! С самого детства дохляк!

— Хорош дохляк! Сколько лет в зонах работаю. Тут не всякий здоровый потянет! — не согласился Пла­тонов.

— Дурное дело — не хитрое,— буркнул Кондрат хмуро и добавил,— путний мужик ни за какие деньги сюда не уговорился бы!

— Выходит, я — дурак? — обиделся Егор.

— Тебя по молодости схомутали, когда заместо мозгов единая мякина водилась. Так и других трено­жат. Нече серчать, правду сказываю! — прощупал за­тылок, макушку и продолжил,— переживал чего-то шибко, а не стоило. Все само наладится. Едино, в грех не впадай. И еще: сказывай, с чем заявился? Не томи себя,— предложил неожиданно.

— Верно, Кондрат, угадал! С просьбой я к тебе при­шел. Только не знаю, согласишься ли?

— Ты сказывай — я помыслю.

— Начальнику вашей зоны помощь нужна.

— Соколову что ли?

— Ну, да! Ему.

— Че надумал бес! Он меня в тюрьме томит, а я ему подсоблять должон? Иль в дураках дышу, что свово ворога спасать стану? — рассердился дед.

— А разве он тебя судил, дал срок и сюда привез? Будь его воля, давно бы отпустил тебя на свободу. Я это лучше всех знаю. Он жалеет, но помочь не мо­жет. Ни в его власти такое! — вступился Платонов за Соколова.

— Злой он мужик, то сам ведал. С людями худче собаки брешется и все матом.

— Достают его, от того срывается. То драки с поно­жовщиной, то в бега линяют, чифирят, наркоманят, день­ги отнимают, за них же убивают друг друга. А недавно, наверное слыхал, начальника охраны чуть не убили.

— Слыхал! То как же! Земля круглая, сплетни по ней наперед люду скачут,— улыбнулся дед загадочно.

— Говорят, что сам Медведь его наколол?

— Тот ужо в покойниках почивал. На что ему жи­вые сдались? Хочь и не без загадок пахан коптил белый свет, много ему было дано. Ан, не впрок пошло...

— Вот этот Медведь и теперь на Соколова охотит­ся. Домой приходит к нему ночами, на работе следом ходит. Веришь? Совсем извел мужика! Сможешь ему помочь?— спросил Егор.

Кондрат долго молчал, обдумывал услышанное.

(Video) Современный любовный роман / Слушать Аудиокнигу.

— Не посланник надобен. Самого глянуть стоит. Справлюсь, аль нет, тогда и лопотать. Вслепую что толку брехать? Нехай сам заявится. Один, без главно­го охраны. Того не возьму в лечение. Ему боль в на­казание от самого Господа. Он так решил. Знамо, я не смею поперек Его воли стать,— сказал сурово.

— Значит, Александру Ивановичу можно к тебе прийти? — уточнил Егор.

— Нехай жалует ко мне,— подтвердил старик.

Вскоре Соколов сидел у Кондрата. Дед вниматель­но выслушал человека. Ощупал всю голову, грудь, про­верил руки, плечи. Достал из-за котла пузырь с темной жидкостью:

— Кажный день по три раза до еды испей по чай­ной ложке. Через три дня твоя хворь уйдет навовсе. Но опрежь заговорю. Сиди смирно, не трепыхайся и помни, начну молиться. Тебе не по себе станет. Боль всю грудь сведет, словно судорогой. Не боись и не крутись, так и должно быть. Когда заговор читать ста­ну, во рту сухость объявится, голова кружиться будет. Не тревожься, и это пройдет.

Кондрат закрыл двери котельной изнутри наглухо, чтоб никто по случайности не вошел и не помешал. Сам стал молиться.

Александр Иванович сидел на стуле, не шевелясь. Из глаз его непрерывным потоком бежали слезы. Со­колов не понимал, что с ним происходит. Все тело, будто чужое, расслабилось, перестало слушаться. Человек впервые в жизни почувствовал, как из него отовсюду побежали колючие, жгучие потоки. Они вы­рывались наружу клубками, струями, ручьями. Каза­лось, что они свернут шею, вывернут руки и ноги в об­ратную сторону. Боль была такой, что Александр Ива­нович еле сдерживал крик. Стон вырывался из горла помимо воли.

Соколов разжал зубы и почувствовал, как тугой шар вырвался из груди наружу. Как сказочно легко задышалось после него. Лишь слабые отголоски боли нет-нет, да и выходили вместе с выдохами.

Человек пытался вслушаться в слова Кондрата, но долетали лишь отрывки сказанного, тогда он прислу­шался к происходящему в самом себе.

Заледеневшее поначалу тело начало потихоньку со­греваться. Все началось с макушки, по ней, будто кто- то играясь, водил теплым пальцем, от которого вниз кругами сползала тяжесть. Она миновала голову, шею, плечи, долго колола грудь, опустилась к поясу, обхва­тила спину жестким, тугим ремнем, сдавила до стона.

Соколов знал, что это не Кондрат. Тот читал заго­вор, не касаясь руками его. Мужику, впервые ощутив­шему на себе необычное воздействие, было не по себе.

Тугая петля постепенно опустилась на ноги. Поко­лов в коленях, сползла вниз и точно ушла в пол, ра­створилась в земле.

— Все! — выдохнул Соколов.

— Сиди! Ишь, торопыга! — мигом надавил на пле­чи старик, тут же оказавшийся рядом.

Он не дал встать, запретил говорить, лишь обро­нил скупо:

— Пусть целиком сбегит хворь.

Александр Иванович видел, как нелегко приходит­ся Кондрату. Рубашка на нем взмокла до пояса. Со лба пот лил. Старик выглядел так, точно вагон угля разгрузил в одиночку без отдыха.

Лишь к обеду Кондрат присел на раскладушку, ос­лабший и усталый.

Соколов встал со стула, улыбаясь. Состояние было таким, словно только на свет появился.

— Дед, да ты — кудесник!

— Закинь глумное нести.

— Что это было со мною, Кондрат? Крутило, выво­рачивало и ломало так, что думал не встану. Сколько боли стерпел!

— Запущенный был, оттого и выворачивало. На­вредила тебе зона! Здоровье подпортила. Не мудро было нервам сдать. Мог в психушку угодить. Оттуда уже не вырвать никому. Оно и кровь больная. Рывками шла, надрывно, но ништяк, нынче ты полегче дышать станешь. Хочь еще пару раз сюда заявишься.

— Дед, а кто меня вот так нагрузил? Или сам на­цеплял болячек?

— Оно, гражданин начальник, всего хватило на вашу душу. И сам себя не сберег, и зона подмогнула, ответил старик, кивнув.

— Какой для тебя начальник? Сашка я, так и зо­ви! — смутился человек, покраснев.

— Вот энтот пузырь с питьем, какой я дал, не за­памятуй. Настой тот все остатки подчистит. Это чер­ный мак, его семена. Он — от всех лиходеев защита. Когда изопьешь, для ворогов своих недоступным ста­нешь. Ни яд, ни пуля не возьмут, и здоровье при тебе останется. То верное сказываю.

— А как сам без него? — растерялся Соколов.

— Ужо без нужды. Свое отжил. Пора на покой сби­раться. В энтом свете задерживаться не стоит,— опу­стил голову старик.

— С чего так? На счет вас я сам к следователю съезжу. И с прокурором поговорю! — пообещал Со­колов.

— Не надо Шурик! У меня в доме никого не оста­лось. Бабка отошла, даже кошка издохла. Некому нын­че похлебку сварить. А помру, кто схоронит? Тут не оставят, закопают в земь. И как-никак харчат меня. Все ж догляжен, а там кому сдался? Не гони! Никому здесь не чиню помеху, а на воле соседи сохли с зави­сти. Хворь такая у людей водится. От ней не избавишь никого. Потому краше тут отойти. Никто по мне на воле не стонет.

— А дети? Или нет их у вас?

— Имеются, то как же! Дети как вши, сколько ни корми, едино грызут,— отмахнулся старик, замолчав.

— Кондрат, вы слышали, что случилось с Викто­ром Ефремовым?

— Кто такой?

— Наш начальник охраны.

— Дошло и до меня. Зэки просказали.

— До сих пор не пойму, что случилось с ним в тот день? Кто наколол его? Не мог же, в самом деле, мер­твый Медведь встать из могилы ради Ефремова?

— То ты про бывшего пахана? — крутнул головой дед и продолжил,— об ем сторожко сказывай. Особый мужик. Кулаком не сшибешь, ничем не достанешь. Слу­чайно пуля в него попала. Каб не тонкий лед под но­гами, не упал бы и не потонул. Жил бы и поныне.

— Но ведь сволочью был, негодяем! Сколько кро­ви на руках имелось, его расстрелять, что помило­вать,— убеждал деда Соколов.

— Согласный с тобой. Сатана — не человек, но силу имел агромадную. Опрежь всего гипнозом вла­дел. Тем был силен. И многих своих ворогов в могилу свел. Одни разума насовсем лишились, другие себя порешили. Серед их не только милиция, або такие, как ты и Ефремов, но и свои, ворюги. Никого не щадил кровопивец. А сколько девок и баб погубил — без сче­ту! Однако, ништо не впрок. Все промежду пальцев упустил, хочь имел много. А жизнь выдалась менее кубышки.

— Как же он сумел Ефремова на складе приловить? Неужели впрямь из могилы встает?

— Многое умел Медведь. И теперь, хочь упокой- ник, люд будоражит. Но Ефремова не он сыскал.

— Но ведь никаких следов не нашли, не увидели ни одного человека. Собаки и те не подняли шум, а ведь их у нас — громадная свора.

— О, замолкни и подумай, кто ж это мог статься, что ни псы, ни люди его не заподозрили? Такое не­спроста,— улыбался старик.

— Думаешь на охрану?

— Само собой! Кому он сдался?

— Почему? Он же со всеми дружен...

— Кто-то в стороне остался от него, от дружбы. Хочь ныне чем крепче дружба, тем сильней вражда. По соседям знаю. А и Ефремова захотел угробить тот, кто ближе других к нему сидел.

— Ну, это его заместитель. Хотя нет! Не может быть. Он первым прибежал, когда услышал, что с Ефремо­вым случилось. Помогал спасти начальника.

— Чтоб не заподозрили! — вставил старик и про­должил,— ножик Медведя у него в сейфе прятали.

— Да что ты, Кондрат! Ефремов непременно его увидел бы и услышал.

— Тогда сказывай, как пахан сбег с зоны? Мужик не мелкий! Целая гора, а никто не приметил, как смо­тал на волю? Ни псы, ни охрана ухом не повели. Все его ловили, а энтот, заместитель, где был?

— Мне проще в нечистую силу поверить...

— Она, если б вмешалась, вы Ефремова не спас­ли б! Здесь чья-то рука дрогнула. Спужался. Прома­зал малость, кому-то на счастье.

— Ладно, предположим, что заместитель Ефремо­ва в зоне всех вокруг пальца обвел, хотя лично я в это не верю. Ну, а у меня в доме как Медведь появляется? Тут никто ни при чем. Один находился, сам, трезвый, телевизор смотрел, а он возник!

— Теперь не объявится! Кончилась его власть са­танинская. Божьим словом и молитвою очищен ты. Спо­койно жить станешь, без помех и страха. Он не только ваши души в полон взял. Держал многих своим гипно­зом, но ничто не вечно. Изопьешь настой мака, как я велел. По чайной ложке на стакан стылого чая. На том все! Укрепишь нервы, очистишься от заморочек Медведя, перестанет он возникать. Перед порогом своего дома посыпь соль крестом и скажи молитву «Отче наш». Ровно барьер поставишь, любая вражья нога споткнется и не войдет в твой дом. Душу свою черную обронит. Коль услышишь за дверями эдакое: шум, падение, мат,— не открывай. Зло нехай уйдет само. А через три дня наведайся, подчищу твои кровя еще. Теперь ступай с Богом! Старайся люд не забижать. От того тебе станет легше,— проводил Кондрат Соколова до двери.

Тот словно вспомнил:

— А Ефремова подлечить возьмешься? — оглянул­ся на старика.

— Ни в жисть!

— Почему?

— Ему наказание от самого Бога. Я поперек Его воли не встану!

— Откуда знаешь?

— Поглянь на лицо! На ем черный крест. Морщины так сами сложились. Этих людей еще в старину про­зывали мечеными. С ними ни работать, ни жить не можно.

— Да уж сколько лет с ним плечом к плечу — ни разу не подвел, не сподличал. Мужик как мужик,— не поверил Соколов и вышел от Кондрата раздраженный.

Егор Платонов не дождался возвращения Алексан­дра Ивановича. Тот слишком долго пробыл у старика, и Платонов уехал в свою зону так и не дождавшись результата. А Соколов, осерчав на Кондрата за отказ лечить Ефремова, решил проверить, как сработает совет деда здесь, на работе.

Заперев входную дверь в приемную, он вытащил солонку из стола секретарши, насыпал солью крест перед кабинетом, прочел молитву. Открыл двери в при­емной, прошел в свой кабинет. Постепенно отвлекся, забыл обо всем, стал читать официальную почту, ко­торую ему положила на стол его секретарь.

— Это что? На подготовку к зиме такие копейки дают? С ума посходили! Всех мужиков поморозят в ба­раках заживо! Да я шум такой подниму. Никому не по­здоровится! Сейчас зама подключу, он такую «телегу» настрочит, никому мало не покажется! — нажимает кнопку вызова.

Обговаривая все детали жалобы, решили подклю­чить сюда Ефремова. Корпус охраны особо нуждался в ремонте. Вот и попросил Соколов подлечившегося Ефремова зайти к нему, чтоб вставил в жалобу свое дополнение.

— Пусть «телега» будет серьезной. Это что такое? Мы прибыль даем городу и области, а нам шиш в от­вет? Не выйдет! Надо будет, в область обратимся за помощью! — услышал звук падения в приемной, по­шел к двери, чтобы глянуть, что случилось?

Открыв дверь кабинета, Александр Иванович уви­дел на дорожке упавшего Ефремова.

— Виктор, ты чего развалился здесь? Нам обсу­дить кое-что надо! - позвал, забывшись, в кабинет.

Начальник охраны встал, сделал шаг и носком са­пога зацепился за порог. Ударился об пол всем телом.

— Да ты что? Ходить разучился? — хотел помочь Ефремову встать, но вспомнил предупреждение Конд­рата и послал заместителя вместе с начальником ох­раны писать жалобу вдвоем.— У меня работы по гор­ло! — показал им на бумаги, завалившие стол.

Едва они ушли, Соколов сел к столу, обхватил ру­ками голову. «Вот тебе и неграмотный Кондрат! Как он сказал, так и получилось! А ведь мне тот Ефремов давно против души. Скользкий, мерзкий тип. А вот за­меститель проскочил, и хоть бы что ему. Даже не зап­нулся нигде. Нет, что ни говори, пора охрану прове­рить. Ну, как это так, что зэки каждый месяц из зоны линяют? Без подкопов, минуя собак и охрану, пооди­ночке и группами бегут. А Ефремов никак их лазейку не нащупает. Только и просит оперов на помощь от­лавливать козлов. Но сколько можно? Не пора ли ту лазейку заткнуть? Хватит мне на уши вешать, что зэки из зоны словно испаряются, даже когда не грузят бар­жи лесом! В зоне они как в капкане. Если сбежали, кто-то им открыл двери и выпустил. Наверное, за «баб­ки». Волю понюхали, а большее не рискнул позволить. Испугался за себя, что рядом с беглецами на нарах может оказаться. Там с него весь навар вернут, с про­центами за «облом». А еще за мордобой и «шизо», за холод и голод. Тут ведь и шкурой, и «тыквой» попла­титься можно. Фартовые щадить не умеют и облажав­шихся урывают быстро. Им плевать, кем он был. Глав­ное, их лажанул и подставил под оперов и охрану. Значит, разборка будет свирепой. Случись, беглецы сумели бы оторваться на материк, охране и вовсе досталось бы круто. Под Трибунал загремели б мно­гие. И сроки получили б немалые. Кто-то, конечно, не выдержал бы и проговорился, назвал бы виновного, хотя... Пока все это лишь предположения. Надо схва­тить за руку, а уж тогда судить, кто виноват».

В этот день он задержался на работе. Вернулся уже близко к полуночи. Долго рассказывал жене о своем визите к Кондрату. Та напомнила мужу просы­пать крест у порога и выпить настой.

Соколов, проснувшись утром, долго удивлялся: ни разу за эту ночь он не встал, да и спал спокойно. Ничто не терзало и не тревожило его во сне.

Егор Платонов всю ночь проворочался в постели, словно спал на колючей проволоке. Виною беспокой­ства стал весь вчерашний день.

Не мог он ждать Соколова дольше и решил уехать в свою зону. Только вышел из административного кор­пуса, чтобы сесть в свою машину, увидел человека, крутившегося возле корпуса охраны. Он здесь был явно чужим. Держался он неуверенно, старался остаться незамеченным.

— Почему здесь ошиваетесь? Что нужно? — рявк­нул Егор, заподозрив неладное.

Человек оглянулся, посмотрел на Платонова. Их взгляды встретились, и Егор будто в отражении зерка­ла увидел себя в молодости. Не по себе стало. Даже родинка меж бровей имелась у зэка точно такая, как у Егора. Те же глаза, брови, лоб, только подбородок чуть заострен, но это от недоедания.

Зэк смотрел на Платонова, слегка усмехаясь. Нет, он не удивился встрече, сходству. Цыкнул слюной, едва попав на сапог Егору, и продавил сквозь зубы насмеш­ливо:

— Собачья родня? Вот и встретились...

— С чего спрыгнул? Какая еще родня? Опух после ночи? Да я такую родню...— не успел закончить Егор, но зэк его перебил.

— Что? К стенке ставишь? Так вот, падла, не спе­ши меня урыть! Я сам тебя размажу! Слышишь, чмо лягавое! Давно ждал этой встречи с тобой! В другой раз не смоешься на своих катушках!

— Да кто ты есть, отморозок! Козел! Я ж тебе та­кое отмочу, жизни не порадуешься! — вскипел Егор.

— Меня на «понял» не бери. Я, может, и выжил, чтоб тебя замочить! Ты всю мою жизнь изувечил. Но ничего! Теперь ты в моих «граблях», паскуда! — свер­кнула ярость в глазах зэка.

— Я тебе все припомню! Каждое слово! — пообе­щал Егор и, увидев начальника охраны зоны, оклик­нул, подошел к нему, хотел указать на зэка, с которым встретился только что, но тот исчез.

Платонов не знал о нем ничего и рассказал о встре­че Ефремову.

— Да кто ж знает, с кем поругался? Их тут как в муравейнике! Всех не упомнишь. Может, его постави­ли убрать территорию? Вот и крутился тут промеж ног, но сбежать не смог бы! Сами видите, кругом охрана. А на язык капкан не поставишь. Они со всеми вот так же базарят. Мне без угроз нож вогнали. Что и гово­рить, собачья у нас работа. Только и жду того дня, когда на пенсию выйду. Одного часа не задержусь. Надоело жить с оглядкой! Устал. А вам советую не обращать внимания на гадов. Сами здесь работали, знаете всех. Ни одного дня с ними покоя нет.

Егор лишь руками развел и согласился, не стоит переживать. Зэк, он и есть зэк, загнанный за решетку всегда будет рваться на волю и дерзить всем сотруд­никам зоны, считая их виновниками своих лишений. Но, как бы не успокаивал себя Платонов, настроение было испорчено.

Конечно, не только у Соколова, но и в женской зоне случались стычки с зэчками, и все же никто никогда не грозил Егору смертью, да еще при первой встрече, без причин и повода.

«Кто он? — невольно возник вопрос.— Откуда та­кое сходство? Когда-то, наверное, о нем говорил Со­колов. Я даже разозлился на подозрительность и до­мыслы. Теперь сам увидел. Вот и не поверь Сашке. Тот даже данные проверил, но, как сказал, ничего не совпало. Хотя, что он знает? — вздыхает человек. А если это сын Кати? От меня? Ведь она говорила, что беременна. Я ей предлагал сделать аборт. Врачи отказались, мол, первая беременность, ее прерывать нельзя. Можно остаться бесплодной навсегда. Потом Катька уехала в деревню, к своим. Неужели ей позво­лили оставить ребенка? Иль не нашлось ни одной старухи, способной изгнать плод? Что-то не верится. Ведь в каждой деревне есть свои ведьмы. А может, Катя еще надеялась на меня и ждала? Но я ни разу не позвонил и не пришел к ней,— пытался уснуть Егор, но не смог.— Возможно, это — мой сын! — словно шило воткнулось в бок.— Ну, да! Так бы она и молчала столько лет! — пытался переубедить сам себя.— Та­кое сходство случайным не бывает! Но как он оказал­ся на Сахалине? Ведь возле Благовещенска есть своя строгорежимка. Еще на практику курсантами туда во­зили. А этот что? Особый экспонат? Ту зону могли давно закрыть»,— слипаются глаза.

Платонов отчетливо услышал телефонный звонок. Поднял трубку:

— Слушаю, Платонов!

— Спишь, потрох? Ничто тебя не грызет и не то­чит, козел мокрожопый?

— Вы ошиблись номером! — хотел положить труб­ку на рычаг.

— Я не ошибся, слышь? Я не ошибаюсь никогда. И не промахиваюсь, особо в таких как ты!

— Что надо от меня? Кто ты? — спросил зло.

— А ты сам не допер, лопух? По-моему, слова здесь лишние. Я — твой сын, к несчастью. Или совсем выт­ряхнул из своей гнилой «тыквы» мою мать, Екатери­ну? Так вот знай, мы с ней всегда знали, где ты ды­шишь! От нас не смоешься. Сам понимаешь, за что с тебя спросим. И если ты, параша безмозглая, не вы­ведешь меня из зоны на волю, я тебя своими «грабля­ми» урою!

— Ты там что, на ушах стоишь, отморозок! Какой ты мне сын? Твоя мать таскалась со всеми, кому ни лень. К ней в очередь стояли. А теперь я крайний? Всего-то поговорив с нею, отцом стал? Хочешь попри­жать похожестью? В сыновья втереться? Не выйдет! Не получиться из вас моей родни!

— Кому ты нужен? О тебе даже «сявки» под пыт­кой смолчат, постыдившись знакомства. А я — тем бо­лее. Ты как мозоль, который, сколько не терпи, а сре­зать надо.

— Это уж кому повезет! Мне не просто стыдно, да и не нужно иметь такого сына. Уж лучше тебя не иметь совсем.

— Знаю, слыхал, мать говорила, что ты предлагал ей аборт. Но жизнь распорядилась по-своему, не спро­сив согласия у вонючего хорька.

— Если ты мой сын, почему Екатерина смолчала о твоем рождении сразу? искала папашку повыгод­нее? Да желающих в городе не осталось?

— Слушай, ты, мудило стебанутый, не порочь мать! Не доставай мои печенки! За себя бы ладно, отпустил бы грех. Сам мужик, понял бы! Но за мать зубы через жопу достанешь! Клянусь волей, не прощу паскуду! Ни тебе о ней базлать! И, кстати, знай, память у меня отменная. От тебя по наследству перешло. Я своих счетов не забываю.

— Значит, сын, говоришь! — переспросил Егор.

— Да, к моему горю,— послышался вздох.

— Как зовут тебя?

— Зачем? К чему имя, если только что отказался, да еще мать облажал ни за что?

— Я, как и все, имею право на сомнение. Тем бо­лее, что столько лет прошло.

— Могу тебе доказать, да не хочу, потому как сам стыжусь такого вонючего родства.

— Тогда зачем звонишь? — спросил Егор.

— Чтоб ты вывел меня на волю. Хоть одно доброе дело за всю жизнь сделай!

— Этого не смогу.

— А что можешь? Сирот строгать? На то ума не нужно. Если не поможешь слинять из зоны, я всюду, даже в органах, объявлю, что ты — мой отец. Сам зна­ешь, что тебя тут же попрут с работы.

— Мне не страшно. Объясню все. Поверят и пой­мут. А тебя отправят на Диксон. Станешь белых мед­ведей кормить. Там имеется зона для таких, как ты, крутых. Побазарь еще.

— Не пугай! Я уже пуганый! Та зона, о которой треп­лешься, два года назад рассыпалась в пепел. Сожгли ее пьяные охранники. Да так, что восстанавливать не поимело смысла. Меня оттуда сюда, к вам отправили, потому что отовсюду линял. И здесь не засижусь.

— За что попал на зону? — спросил Егор.

— Жить было не на что! И «ходка» — не первая, все со жмурами как назло.

— Какой срок?

— Бессрочный как сиротство,— ехидно хмыкнуло из трубки.

— Пожизненно? — ахнул Платонов невольно.

— Ну, да! Во лягавые мозги. До медведя быстрей дошло бы. Судья, лидер, покуражился, а обвинитель, не хуже тебя, тупой попался. К исключиловке пригово­рили. Пока меня таскали по зонам, примеряя к каждой стене, расстрелы отменили. Вот и остался в этой зоне до конца жизни. Разве это справедливо в мои годы?

— Сколько ж тебе лет?

— Ну, даешь, полудурок! Себя тряхни, вспомни!

— А почему ты не отвечаешь? Ни возраст, ни имя не говоришь? Случайно ли?

— Отпусти меня неузнанным! Так обоим будет легче.

— Много хочешь! — оборвал Егор.

В душе его вскипело негодование на наглость че­ловека, не просившего, а требующего непомерного.

— Значит, не хочешь фаловаться? Может, за «баб­ки» столкуемся?

— Нет! Не обломится! — ответил Егор зло.

В ответ услышал:

— Я давал тебе шанс очиститься. Ты сам его не принял. Теперь дыши с оглядкой. Я тебя тоже не по­щажу! — легла трубка на рычаг.

Платонов решил поговорить с Соколовым, расска­зать ему обо всем, предупредить и посоветоваться. Именно потому с утра позвонил Александру Иванови­чу. Тот, выслушав Егора, предложил сразу:

— Давай вечером, после работы увидимся. Хочешь, сам приходи, или я к тебе заскочу. Дело у тебя какое появилось ко мне? Верняк, что Зойку сам уломать не можешь! Ничего, я ее в один момент... Опыт остался по части уговоров. Вот с остальным уже не поручусь.

— Какая Зойка? Я забыл, когда видел ее в после­дний раз,— признался со вздохом.

— С чего так приморозился?

— При встрече расскажу.

Вечером Александр Иванович пришел к Егору, как и обещал. Спросил сразу в лоб:

— Ну, что у тебя обвалилось на каком месте? Где блоха кусает? Говори.

Егор рассказал о встрече в зоне, ночном телефон­ном разговоре и спросил:

— Что мне теперь делать? Самому подать рапорт?

— Зачем? Кто тебя принуждает?

— Обстоятельства. Сын осужден на пожизненное. Отбывает в зоне. И я в этой системе...

— Видишь ли, у вас, кроме внешнего сходства, нет ничего. Ты его не растил и не воспитывал. У тебя име­лась своя семья. С той бабой ты не расписывался и не появлялся в ее доме. Не поддерживал связь, не вел общее хозяйство, и она даже не сообщила о рож­дении сына. Ну, а по молодости с кем не случаются ошибки? И ответственность за осужденного ты нести не можешь. Никто уверенно не может сказать, что это твой сын. Но даже если и так, за его воспитание нужно спрашивать с матери. Ты в ответе лишь за свою дочь, но и то до совершеннолетия. Дальше она сама отве­чает за свои поступки. И неважно кто чей ребенок, перед Законом все равны.

— Это мне знакомо, но с моральной стороны пре­тензии ко мне будут.

— Не занимайся самоедством. Конечно, этот недо­статок у тебя не единственный, но очень прошу не позволяй наступать себе на горло ногами, а то зубы стучат. Дай достойный отпор. Хотя, как сможешь? Могу я за тебя... Поговорим с ним в присутствии следовате­ля, или охране швырну, чтоб проучили козла. Ишь, на свободу намылился! А у самого грехов полная пазуха! Я в его годы воевал, а вернулся — сразу на работу. Не ел на халяву, хотя предлагали отдых. Постыдился. У того Романа ни единого мозоля на руках не води­лось, когда он к нам прибыл. Я его на «деляну» вышиб на пару месяцев, так ему и там вломили мужики за сачкование. Короче, теперь он убирает территорию зоны, потому что на погрузку его тоже ставить нельзя. Трижды в бега вострил «лыжи». Отлавливали. В пос­ледний раз овчарка поймала посередине пролива, между Атосом и Поронайском. Яйцы наполовину сгрыз­ла по пути, все заставляла повернуть обратно. Пока к горлу не кинулась, упрямился. Тут понял, шутки пло­хо кончатся, вернулся. Ребята, понятное дело, вломи­ли ему, не скупясь. В «шизо» сунули. Ну, сколько тут прошло, он снова за свое. Нет, этот не сдохнет своей смертью,— багровел Соколов.

— Не знаю, что со мной? В свое время очень хотел, чтоб Томка родила сына. Появилась дочь. Но есть и сын! Есть и нету его! Почему так? Ни искры тепла к нему. Так нагло говорил, будто я — его должник. Оно и встреча сложилась не легче. Самое обидное будет, если из-за него придется оставить работу,— признался Егор.

— О том не волнуйся. Пока мы с Федей живы, от­стоим тебя. Только постарайся не выходить с ним на прямой контакт. Не встречайся с Романом в зоне один на один. Не дразни моих «гусей». Они из этого целую историю раздуют. Мол, чем он лучше других? Помни, за общение с тобой его урыть могут, наплевав на ваше родство, «сучью метку» ему влепят. От нее он не очи­стится никогда.

Егор, подумав, согласно кивнул.

— Еще сказать хочу, чтоб не вздумал его подкар­мливать! Его тут же расколят и выдавят вместе с зу­бами через задницу. Ни одна охрана не сумеет отнять Романа. Хочешь, чтоб жил, оставь все как есть. А вот мобильник у него заберу, чтоб не трезвонил по ночам.

— Спасибо тебе! — глянул Егор на Соколова.

— Хавай на здоровье! Я сам не знаю, как отблаго­дарить за Кондрата. Я снова живу и дышу человеком!

— А как с Ефремовым? Кто его ранил? Подсказал дед хоть что-нибудь?

— Обронил. Только мне не верится. Слишком рис­ковый ход, но проверить придется! Иного варианта нет,— развел Соколов руками и рассказал о разговоре со стариком.

— Значит, в сговор вошли с фартовыми? Не слу­чайно, что средь них беглецы были. Лишь те, кто от­слюнить мог. Но как тогда ворье не достало их до сих пор? - удивлялся Платонов.

— На случайность сделали скидку.

— Ну, а Роман? Сам говорил, что тот не раз в бега мылился?

— Этот — с причала, на погрузке. Тут другой ви­раж. Те, кто линяет с причала, с охраной дел не име­ют. Бросаются в море, очертя голову, ловят Фортуну за хвост, но мимо. Хотя, случалось иным смыться, и на­крывали уже в Поронайске.

— А они как бежали: с причала или из зоны? — спросил Егор.

— В основном, из зоны. Они не знали, что из Поронайска уйти незамеченными не легче. Отсидеться где-то нереально. Никто не станет скрывать у себя беглых зэков. Знают, придется самим ответ держать перед судом. В городе народ грамотный. Чуть по ра­дио передали оповещение о беглых, горожане их рань­ше милиции разыщут и сообщат. Никому не хочется беды в доме. Конечно, бывало, что убивали беглого, если ему велели вернуться, а он не слушался. Откры­вали огонь с катера и прямой наводкой в голову. Тогда у нас собак было мало. Боялись рисковать каждой. Зато теперь чуть что, сразу с поводков отпускаем. Они быстрее нас приводят беглых в чувство и возвращают к «родному причалу». Да что там беглые? Раньше стоило зэкам затеять драку, мигом вмешивались опе­ративники и охрана. Разнимали, разливали брандспой­тами, били дубинками, а в конце драки случалось, и своих ребят выносили убитыми. Кого ножом или ши­лом, другого арматурой угробят. Теперь наши в драки не суются. Зачем рисковать? Запускаем в барак свору. Овчарки натренированы, как гасить драки. Через пяток минут в бараке тихо. Мужики все на шконках. На вер­хних, в основном. По двое, трое, хоть и не голубые, но уже примирившиеся, успокоенные. Знают, вниз опус­титься не просто опасно, но и больно.

— А собак не убивали?

— Поначалу пытались, но плохо кончалось,— рас­смеялся Александр Иванович.

— Мне дело Романа можно посмотреть? — спро­сил Егор.

— Но только в моей зоне. Домой не дам, сам по­нимаешь. Не обижайся: дружба - дружбой, а служ­ба— службой,— хмыкнул невесело Соколов.

Утром Александр Иванович положил перед Плато­новым пухлую папку:

— Изучай, папашка, что утворил твой побочный вы­родок. Его еще в пеленках стоило придушить ненароком. Не натворил бы тех подвигов. Волосы дыбом встают, когда читаешь. Я его от корки до корки посмотрел. Ото­ропь не раз взяла! Паскудой назвать — похвалить гада! — отошел к столу, занялся своими делами, а Егор читал.

...Первая судимость. Роман тогда не был совершен­нолетним, но с группой подростков напал на сторожа склада с товарами бытовой техники. Вынесли магни­тофоны, телевизоры, видеомагнитофоны, телефонные аппараты. Сторожа зверски убили, награбленное вы­везли, но по неопытности оставили улики. Один из группы был взят- милицией уже на следующий день. Он недолго молчал и вскоре назвал Романа. Его мили­ция взяла в притоне, вырвав из лап двух престарелых проституток. Сам подросток был настолько пьян, что не понял случившегося и, упираясь, орал:

— Погодите, козлы! Я еще с девочками не успел душу отвести вдоволь! Пустите, чего прикипелись? Отвалите!

Протрезвел он лишь на следующий день. Понял все лишь в кабинете следователя. Нет, он не испугал­ся. Даже когда узнал о том, что сторож склада скон­чался, не дожив до утра, не дрогнул. Конечно же, от­пирался от своего участия в ограблении. Он искренне возмущался, что его оторвали от девчонок, с которы­ми он весело общался.

— А кто мне запретит любить девок? — спраши­вал следователя нагло.— Сторож? Какой? Зачем он мне? Я с девками отрывался! Не знаю, что вам надо от меня?

— Вас назвали сообщники! —терял терпение сле­дователь.

— Вот их и трясите! Меня где взяли? У девок. Я с ними в любовь играл.

— А рассчитывался чем? С каждой?

— Ну, это мое дело.

— Вашим оно было, пока не стал вором и убийцей!

— Ну, это туфта! Я, пусть и козел, но дело мне не приклеите! Не выйдет! С других навар трясите! С меня не обломится! Я — пустой!

— А что скажете на очной ставке?

— Да то же самое! Мало ли, кого подсунете, чтоб чью-то уголовку на меня повесить?

— Между прочим, они — ваши друзья.

— В гробу видел всех, кто засвечивает и подстав­ляет.

— Но сторожа убили вы! Все ваши подельщики дали такие показания!

— Не выйдет. В притоне нет стремача. Там только вышибалы,— упорствовал Роман.

— Чем рассчитывались с проститутками? Откуда взяли деньги?

— Мамка дала! — огрызнулся парень.

— Где взяла, если не работает нигде?

— Она мне не отчитывается.

— Короче, утверждаете, что в налете не участво­вали? Посмотрим, как заговорите на очной ставке? — потерял терпение следователь.

Но Роман устроил базар даже на очной ставке, об­ложив матом друзей, свалил всю вину на них, сказав, что не знает ни сторожа, ни склада, ни товара. Утвер­ждал, будто в притоне веселился с самого обеда. Но подвела бандерша. Она не только сказала, что он при­шел в полночь, но и показала видеомагнитофон, кото­рым Ромка рассчитался за свое посещение притона. Деваться стало некуда, хотя и тогда выкручивался, врал, что бандерша его с кем-то спутала.

Срок он, конечно, получил, но минимальный, по­скольку в банде были налетчики постарше. Они и сро­ки получили немалые, да и судимость у них была не первой, не то, что у Романа.

Тот стал совершеннолетним уже в зоне, откуда сбе­жал через полгода. Его долго разыскивал уголовный розыск. Роман это знал, сумел приобрести чужие до­кументы и жил по ним почти год.

Если бы устроился на работу и не связался с вора­ми вновь, так бы и жил под чужим именем. Но работать он не хотел. Снова влез в банду, но уже в более жесткую, чем первая. В ней были матерые рецидиви­сты. Ромку они взяли охотно.

Несколько месяцев банда орудовала в провинци­альных городах, громила инкассаторов. Вот так же вечером тормознули их машину на тихой, малолюдной улочке. Вынудили инкассаторов остановиться, пробив покрышки вместе с камерами несколькими выстрела­ми. Машина была не оборудована и остановилась. Бандиты бросились к инкассаторам в салон.

Кто мог предположить, что один из них всегда брал с собой на работу черного терьера. Он быстрее пули бросился на нападающих. Первым оказался Роман.

Ох, и досталось ему тогда. Пес вцепился в горло и всей тяжестью повис на бандите, дав возможность инкассаторам открыть ответный огонь. Двоих нападав­ших ранили. Одного выстрелом в голову уложили на­смерть, а еще двое успели сбежать. Романа тогда еле спасли в больнице. Следы от зу­бов терьера так и остались на его горле. С тех пор парень больше смерти боялся собак этой породы. Он провалялся в больнице три месяца. Много раз пытал­ся сбежать, но не повезло. Его перевезли в следствен­ный изолятор в «воронке» и долечивали уже тюрем­ные врачи.

Когда Ромка стал вставать, он отблагодарил докто­ра. Ночью залез в его кабинет, забрал все лекарства, содержащие даже малую дозу наркотиков, и бесслед­но исчез из изолятора.

И снова его разыскивали. Угрозыск постоянно про­слушивал телефон Екатерины, ожидая, что Роман обя­зательно позвонит матери. Но тот и не думал звонить ей на домашний номер, он связывался с ней по мо­бильному, который так и не узнала милиция.

Оказавшись на воле, он снова сменил документы, убив их владельца, своего ровесника после недолгого знакомства в баре, но и они не пошли впрок.

Подвели Романа дешевки и страсть к азартным иг­рам. Ему никак не удавалось сорвать хороший куш по- честному. А деньги, которые попадали в руки, таяли слишком быстро. Повезло ему, как он считал, когда приметили фартовые. Они-то и взяли с собой Ромку, чтоб расколоть казино. Был уговор сработать тихо, без жмуров, но клиенты казино, засидевшиеся допоздна, не захотели отслюнить добровольно, решили защи­щаться. Ромка отступать не умел. Он завалил троих, остальным велел лечь на пол. Сам взялся шарить в карманах убитых. Деньги, снятые с банка, показа­лись ничтожными.

Только Роман нагнулся к толстяку, которого убил первым, что-то тяжелое ударило его по голове. Это крупье постарался. Уложил нападавшего без сознания на пол и вызвал милицию. Очнулся Роман уже в на­ручниках.

Он долго плел следователю, что не хотел убивать посетителей казино, мол, сделал под угрозой разбор­ки, которую ему пообещали фартовые. Он не знал, что их не взяли менты. Те исчезли сразу, как только поня­ли, что самих могут перестрелять посетители казино.

Роман стал единственным виновником случивше­гося, и именно ему ломали ребра в милиции. Его сно­ва судили, отправили в зону. Оттуда пытался бежать. Помешали, отправили на Диксон. И даже в том безлю­дье, где человеческое жилье встречалось не чаще, чем рыба в пустыне, он вновь пытался бежать.

— А что делать, если все хотят убить меня? — спро­сил он начальника зоны.

— Скорее на Диксоне арбузы созреют в снегу, чем ты, козел, увидишь волю!—ответили Роману.

Но его не испугали. Он стал присматриваться к па­роходам, привозившим грузы для северян.

«Все равно смоюсь! —твердил себе Роман.— Если для этого нужно будет перестрелять всех до единого, даже это не остановит».

— Псих, маньяк! — возмутился Платонов.

— Он и здесь уже всех достал до печенок! — ото­звался Соколов, оторвавшись от бумаг.— Когда его с «деляны» выкинули, мужики, конечно, вломили гаду. Думали, откинется, не продышит. Ведь и оттуда хотел сбежать, а за такое вся бригада была бы наказана. Сами же его и отловили. Врезали не слабо. Он через неделю снова за свое. Посадили на хлеб и воду, без баланды, чтоб жил, но на побег сил не осталось. По­веришь? Зря мечтали! — вздохнул Соколов.— Даже своих зэков извел. Что уж о нас говорить? Поставили на шкурение сортиментов на причале, так этот падла размечтался к японцам подвалить. Ну, выловили. Он в Поронайск лыжи вострил. У меня охрана больше всех его пасет. А ведь каким прикинуться может! Даже сле­зу пустит. Поначалу мужики верили. Теперь никто слу­шать не хочет. Подонок, не человек! — отвернулся Соколов к окну и тут же, распахнув его, закричал ох­ране,— где Заяц? Почему его на рабочем месте нет?

— В сортире кряхтит! Там псы стремачат козла! Не смоется!

— Если собаки его дерьмо сожрут, самого уже не тронут! Быстро проверьте сортир! — приказал Соколов.

Охрана бросилась к туалету, но там уже было пу­сто. Лишь две овчарки, привязанные к гальюну, вино­вато виляли хвостами. Уже в следующую минуту за Романом пошла погоня.

— Черт, не человек! И угораздило ж тебя сляпать этого прохвоста! — не смог сдержать раздражения Со­колов. Его будто сквозняком вынесло из кабинета.— Второй отряд, обыскать территорию!

— В бараке гляньте! Может, дрыхнет?

— Живо к катеру!

Попытается уйти - стреляйте на поражение сра­зу! — послышались команды.

Последняя отозвалась болью изнутри. Егор подо­шел к окну, стал смотреть сверху, чем все кончится.

«Только б не убили. Какой-никакой, он сын мне»,— думал человек, стыдясь себя.

— Живее!—донесся голос Соколова уже изда­лека.

— Собак спускайте! — услышал Егор голос Ефре­мова и вовсе поник головой.

«Пуля может пройти мимо, псы не промахнутся. Раз­дерут в клочья, как только нагонят,— думал, вздыхая.— Эх, Ромка! Ну, почему так коряво сложилась твоя жизнь? Что ж Катя упустила тебя, не сумела вырас­тить человеком? — вздрогнул, услышав выстрелы.— Засекли! Увидели! Теперь не пощадят. Какой же ты дурак, Ромка! Из этой зоны и не таким не повезло сбежать! —думает человек.— Нет, надо дождаться, чем все кончится»,— удерживает себя Егор, вслушиваясь в звуки погони.

Вот они стали ближе. Платонов понял: охрана воз­вращается.

«Живого приведут или приволокут за ноги мерт­вым?»— сжалось где-то в груди.

Егор боялся смотреть во двор. Нельзя показать Со­колову своих переживаний, надо взять себя в руки. Но как? Егор выглянул во двор.

Он увидел Ромку. Его вели двое охранников, за­ломив руки за спину. Роман чуть ли не пахал землю носом.

— В «шизо» козла?

— В одиночку! До конца! Пусть там сдохнет! Ника­ких прогулок и баланды! Шконку на день поднимать. Пусть с утра до ночи на своих «катушках» обходит­ся!— донесся голос Александра Ивановича.

С зэка вода стекала ручьями. Вокруг, рыча и скаля клыки, носились собаки. Они прыгали на Романа. Ох­рана отдергивала их. Зэк вздрагивал, вбирал голову в плечи, ноги заплетались от страха. Оно и не мудре­но. Вон сбоку одежда порвана, висит клочьями, и кровь течет следом. Но кто обратит внимание на это?

— Давай, валяй шустрее! Че спотыкаешься, сучий выкидыш? Погоди, доберемся вечером. Родной мамке оплакать станет нечего,— подгонял охранник.

А тут какая-то овчарка изловчилась, прихватила за кровоточащее, рванула на себя изо всех сил. Роман взвыл жутко, по-звериному, упал. Его подхватили, по­волокли, матеря и проклиная.

— Поймали мудака! — вошел Соколов.

— Видел,— отозвался Егор тихо.

— Пойми, я не разрешил сегодня расстрелять, хотя шанс был как никогда. И отвечать за него никто не стал бы. Убит при попытке к побегу — это железное алиби, сам знаешь. Но из-за тебя... Хочу еще один раз попытаться. Попробуй ты с ним поговорить, как отец. Он теперь в том состоянии, когда что-то до него допе­реть может. Если нет, и теперь не дойдет, сломаю до конца!

— А может, он того и добивается, чтоб уйти мигом, не мучаясь до старости?

— Шалишь! Зачем тогда рвался б на волю? В зоне, если захочет сдохнуть мигом, возможностей сотни. Тол­кни штабель бревен! Любое в лепешку разгладит. Мгно­вение - и жизни нет! Этот дышать хочет. Еще и с кай­фом! Но таких на волю, как бешеных собак, отпускать нельзя! Потому, даю тебе его последний шанс. Как че­ловеку и отцу. Уж если пустил на свет, в жизнь, попы­тайся его в ней удержать. А не получится, не станешь упрекать ни меня, ни себя заодно,— Александр Ива­нович позвонил начальнику охраны.

Ефремов ответил, что сам проведет Егора в каме­ру к Роману.

Тот лежал на голой шконке, смотрел в серый пото­лок и надрывно стонал. Он не сразу заметил Егора, но, увидев, отвернулся. Попросил, тяжело выдавив слова:

— Дай закурить, пахан, может, в последний раз...

Платонов подал прикуренную сигарету. Зэк сделал затяжку, потом другую, откашлялся, морщась, и спросил:

— Решил забрать в свою зону? Там, средь баб бы­стро оклемался бы. Как думаешь?

— Ромка, ну, почему ты такой крученый?

— А каким мне быть еще? С детства проклятый всеми! Никому не нужным жил. Знаешь, как дубасили и ругали с малолетства? Особо дед с бабкой за то, что я на свет появился и поломал матери жизнь. Уж лучше бы она сделала аборт или сдала в детдом, или чужим людям. Я столько хлеба не съел, сколько ремней об меня порвали. Чем только не били? Вожжами, роз­гами, крапивой, мокрым полотенцем, пучками дранки, закрывали в подвале и погребе. Обещали утопить и в колодце, и в реке. Грозили повесить в сарае, уду­шить в печке, отравить... Чего только не слышал! Под проклятья вставал, с ними и ложился,— заметил Егор слезы, катившиеся из глаз сына.— Свиньи ели вдо­воль и лучше, чем я! Когда хотелось жрать, воровал у них из кормушек. Спал на чердаке, на соломе или сене. В избе мне места не находилось.

— Почему? За что так ненавидели? — содрогнул­ся Егор.

— За то, что нагулянный, да еще нахлебник.

— А как же мать? Почему не защитила?

— Мы с ней почти не виделись. Она все время работала. Сам понимаешь, фермерская житуха — хуже петли. Да и кто б ее слушать стал. Дед и мамку бил, особо, когда вытаскивала с чердака, приводила в дом помыть и накормить.

— А разве ты им не помогал?

— Меня прятали от людей, чтоб никто не знал и не видел, что я у них есть! Мать иногда ночью приносила на чердак пожрать и все плакала, жалела. Но дед од­нажды увидел, как спускалась с чердака, и чуть не зарубил топором. Она едва успела выскочить из са­рая. А потом целую неделю боялась показаться в доме.

— Она так и не создала семью? — спросил Егор.

— Да где там! Дед следил за каждым шагом. Один раз пошла в поселковый клуб, в кино. Дед ее оттуда за косы выволок. Обозвал, избил при всех, домой на фер­му кнутом пригнал, как сучку, сорвавшуюся с цепи. И ничем его не остановить. Хотя, конечно, пытались иные вступиться за мать, вырвать с фермы. Но не так- то все просто. Дед каждого человека встречал с ружь­ем в руках. И собак имел свору, которые его одного признавали. Он ни с кем не дружил, никогда ни к кому не ходил в гости и к себе не звал никого, даже родню, попросил Роман у Егора еще сигарету.— Другие люди отмечали хотя бы Божьи праздники, устраивали вы­ходные, чтобы помыться и отдохнуть. У нас такого никогда не было. Дед вкалывал хуже проклятого и дру­гим роздых не давал. Меня впрягли в работу с шести лет. Вместе с дедом пахали поля, косили, заготавлива­ли дрова. Чуть что не так сделал, получал кнутом по заднице, спине, плечам. Он коней жалел, не стегал, а меня — нещадно. Один плюс все ж появился. Когда работать начал, меня кормить стали по-человечески, вдоволь. И даже в избу жить впустили,— вспомнил Ромка.— Мать к тому времени сильно изменилась. Состарилась, поседела. Я как-то вслух пожалел ее. Дед как закатал кулаком в лоб за жалость, я и выле­тел из-за стола. А он еще и добавил: «Чем облезлее сука, тем меньше кобелей кружат около ней. Не то еще в подоле притащит, а растить нам с бабкой».

— Изверг какой-то! — выдохнул Платонов.

— Не то слово! На мне с самого детства шкура не заживала. Ни лечь, ни сесть не мог без слез. Весь черный от ремня и кулаков. Иного отношения к себе не знал.

— Уж лучше б ты ушел из дома! — вырвалось не­вольное у Егора.

— На такое в семь лет решился. Встал спозара­нок, оделся, взял за пазуху краюху хлеба и тихо, чтоб дверь не скульнула, шмыгнул из дома. Но подлые псы выдали, хай подняли, разбудили всех. Дед как увидел, что меня нет, враз допер. Даже не стал одеваться. Как был в исподнем, так и сел на коня. Догнал мигом и вломил. Я с неделю в себя приходил. Ночами все снилось, будто дед вовсе голышом, порет кнутом и гро­зит: «В куски разнесу! Схарчу собакам!» А те окружи­ли, ждут, когда старик выполнит обещанное. Я ночью просыпался от ужаса, кричал и ссался от страха.

— Не удивительно! — согласился Егор.

— Где же ты был тогда? Я так ждал тебя! Как свое спасение от деда. Придумывал тебя и ангелом, и чер­том, но всегда спасающим. Сильным, самым смелым! И ждал тебя одного. Но ты не приходил.

Платонов сконфуженно опустил голову.

— Я понимаю, другая семья... Но ведь и я твой! Неужели твоя душа ни разу не заболела, не подсказа­ла меня?

— Кто мог предположить, что у тебя так плохо сло­жится. Если б знал...

— Сдал бы в приют — это в самом лучшем слу­чае! К себе, в свою семью никогда не взял бы.

— Почему? Тамара поняла б и согласилась бы взять. Да и Оля, дочка моя, была б рада брату. Вопрос уперся бы в тещу, но и эта долго бы не препятствова­ла и больше всех жалела б и любила тебя.

— Это ты теперь говоришь,— не поверил Роман.

— Я знаю своих!

— Да брось! Я тоже о тебе все прощупал,— усмех­нулся зэк невесело и добавил,— иначе бы давно нари­совался!

— А что удержало? — поинтересовался Егор.

— В твоей двухкомнатной ногу негде поставить. Ну, где б меня определил? В одну комнату с тещей и Оль­гой? Или к вам в зал мою постель поставить? Рядом? Ведь ни на кухне, ни на лоджии я не согласился б жить.

— Значит, квартира не устраивала?

— Не только.

— А что еще? — спросил Платонов.

— Я знаю, сколько ты заколачиваешь. Не бухти, пахан! Не кати бочку и не базарь. Мне твоих «бабок» даже на один вечер мало. Разве это заработок? Да как вообще дышишь на него?

— А как ты жил у бабки с дедом? Иль все стемнил, а сам в деньгах купался? — перебил Егор.

— Ну, я не вечно с ними дышал, и когда дед хотел выпороть вожжами... а знаешь, за что? — прищурился Роман.

— Небось, телку зацепил? — предположил Егор.

— О, в самое яблочко попал! Притащил на сено­вал девку из своих, деревенских. Она хоть куда годна и согласна.

— Сколько лет ей было?

— Какая разница? — сморщился парень.

— А тебе тогда какой годок пошел?

— Четырнадцать. Она на пару лет старше. Поду­маешь, великая разница! Я знал, что мне на ней не жениться, но надо ж было с чего-то начинать. Ну, толь­ко подраздел девку, завалил на сено, чтоб разглядеть получше, отчего меня на нее тянет, и вдруг дед! Вле­тел чертом, сразу с кулаками на меня! В другой бы раз, не будь девки, я пальцем бы не пошевелил. А тут совестно стало, и зло откуда-то взялось. Как влепил ему в рыло, сам того не ожидая, старик задницей не только дверь чердака вышиб, но и лестницу повалил, сам кулем слетел. Крякнул, ударившись о землю, хо­тел вскочить, а встать не смог. Я от радости мигом к девке. Про деда думать не хотел. Так-то и провалял­ся он до зари, покуда бабку в лопухи не приспичило. Там она на него и набрела. Видит, что встать не может, позвала мать. Они вдвоем кое-как занесли деда в избу. А я с девкой и вовсе посеял мозги. Когда слез с чер­дака, дед уже отмытый на лавке лежал при свече.

Кровь, плохо отмытая, на губе виднелась. Я все понял враз, встал на колени прощение попросить, тут же почувствовал на шее его руку. Вроде удавить вздумал, как давно мечтал. Вскочил я на ноги, старик лежит, не шевелясь, лишь в губах ухмылка заблудилась. Я со страху из хаты вылетел. За мной — мамка с бабкой, кричат на два голоса: «Куда ты, сынок? Ведь теперь самое время жить настало!» «Воротись, внучок! Беда избу покинула. Вернулся я, а они деда простыней на­крыли. Сами втроем к столу сели, беседу повели, как по-своему заживем. А когда из-за стола вышли, глядь, с головы и лица деда простынь сдернута, словно он всех нас подслушивал. Мне аж холодно сделалось. Кто и как открыл его морду, мы не видели и не слы­шали.

— А может, он живой был? — спросил Егор.

— Черт его знает! Но на другой день старика по­хоронили. Крест на могиле поставили, все чин-чинарем. Даже поминки сделали. Чтоб на том свете не обижался козел. Ночью я проснулся от того, что кто- то шарит по мне руками. Думал, мать проверяет, дома ли я. Ну, и говорю ей: «Ну, чего спать не даешь? Дома я, дома». И вдруг получил пощечину. По руке и силе понял, кто влепил. И только хотел обматерить покой­ного, тот положил мне ладонь на грудь и говорит: «Я ж тебя, клопа вонючего, едино не оставлю в доме своем. Изведу, как сверчка. Всю свою жизнь станешь маяться, коли продышишь мое проклятье. До самой смерти клял гада. Помни, за убийство не раз с тебя взыщется. До кончины жить станешь без радостей и отовсюду будешь гоним, никто не примет, не обо­греет тебя. А горестей сгребешь с собою в гроб пол­ную пазуху. Никто не снимет с тебя мое проклятье. Помни про то».

— Злой старик,— сказал Егор.

— Хуже черта! — согласился парень.

— Что дальше с тобой было?

— Дед слово сдержал, а может, судьба его послу­шалась. Хуже змеи в кольца крутилась, пока не обхва­тила в наручники. Из дома я ушел. Жизни вовсе не стало. Работаем в огороде, видим, изба огнем взялась. Это при том, что печка не топилась. Летом во дворе жратву варили.

— А с чего огонь?

— Дед озоровал. Поджег дом, чтоб меня прогнали, чтобы поняли, кому уйти надо. Ну, да и я не лаптем сделан на завалинке. Сказал матери и бабке, кто меня отсюда сживает. Бабка враз попа привела своего, де­ревенского. Тот и дом, и сарай, и скотину, и нас всех освятил водою. Ну, думали, все наладится. А ночью — гроза. Молния в избу попала. Если б не соседи, сгоре­ли б все живьем. Кое-как выскочили, скотину выгнали в огород. Ну, от дома и сарая — одни головешки. Мы все втроем перешли жить в баньку. А через неделю ночью бабка померла, не пережила беду. Остались вдвоем с матерью. Та долго не думала, продала всю ферму: огород и поля, пепелище с баней,— и отправи­лись с ней в город иную долю искать. Она малогра­мотная, я — и того хуже. Ну, да на первых порах нам везло. За вырученные от фермы деньги купили дом на окраине с огородом и садом, прямо с вещами, с мебе­лью. Там тоже старик помер, а у сына его — своя квар­тира. Дом навроде геморроя стал, ненужный вовсе, ухода и ремонта требует. Тянет деньги у семьи. Они разве лишние? Продал за гроши, чтоб избавиться от мороки. А нам в радость, хоть дух переведем. Оно и понятно, снова хозяевами стали, и дом, если честно сказать, больше. Крепче и лучше сгоревшего.

— Чего ж тебе там не жилось? — изумился Егор.

— Жилось! Еще как!

— Почему воровать стал?

— Ну, ты, пахан, даешь! У меня ж вскорости девки завелись, а они, сам понимаешь, на халяву в постель не затянешь ни одну.

— Значит, не любили.

— Это не про меня! Наши девки, если не любят, их ни за какие «бабки» не уломаешь.

— Если любит, то уговоры и деньги — лишнее.

— Оттого такие как я и появлялись на свет. Теперь можешь, не зная имени, показать ей «бабки» и «ска­фандр». Она мигом сообразит, чего хочешь, и шмыг­нет в кусты без базара. Главное, чтоб денег побольше и «калоши» имелись по размеру. Любить будет лю­бая,— рассказывал Ромка.

— Да разве о такой любви речь?

— А как меня сделал? Мать рассказывала.

Егору стало не по себе.

— Вот так и стал сам подрабатывать, чтоб мамку не трясти лишний раз. Иногда ей перепадало кое-что.

— А она не спрашивала, где взял деньги?

— Зачем? И так понятно было. Стоило глянуть на моих друзей.

— Ты знал, чем это кончается? — сдвинул брови Платонов.

— Ой, пахан, не гони агитку! Я — не пацан.

— Вот и влип на постоянку!

— Вылезу и отсюда!

— Как? — изумился Платонов.

— Ну, даешь, потрох! С твоей подмогой! Или не допер? Зря что ли тебе столько трандел про себя? Или не разжалобил? Не достал до печенок своими соплями? Да над этими моими бедами даже менты рыдали! Отдавали хамовку свою. И на меня никогда базар не открывали, жалели. А тебя не проняло! Ну, и тупой...

Егор сунул сигареты в карман, пошел к двери и вдруг услышал:

— Курево оставил бы. Ты себе купишь.

Платонов вернулся, положил сигареты перед Ром­кой и поспешил уйти без оглядки.

Егор не стал звонить Соколову. Домой ему тоже не хотелось возвращаться. Он позвонил по мобильному Марии Тарасовне, спросил, как она там. Попросив не ждать его, направился к Зое.

— Пришел, а я уж и не ждала тебя.

— А кого? — улыбнулся Егор.

— Смеешься? Думаешь, не нужна никому? Зря. Мне уже предложился человек,— покраснела Зоя.

— Тоже на ночь?

— Нет, насовсем. Он серьезный.

— Когда ж успела познакомиться? Где? Кто он? — засыпал вопросами женщину.

— Мы вместе работаем, так что знакомиться не надо. Он порядочный и честный мужчина. Недавно у него беда случилась, умерла жена. Ее машина сби­ла. На месте, не мучаясь, скончалась. Теперь два месяца прошло, зовет к себе в хозяйки.

— Домработницей? — уточнил Егор.

— В жены! Навсегда,— Зоя довольно заулыбалась.

— Насовсем? А как же я?

— Зачем тебе жена? Только подруга нужна, а я для такого не гожусь. Постарела. Ждать устала. Захоте­лось постоянства, надежности, чтобы меня любили, а не только пользовались в постели. Короче, бабьего счастья хочу, пусть трудного, короткого, но моего, кото­рое не будет крадучись убегать под утро. Прячась не только от соседей, но даже от кошек. Мне нужен муж­чина, а не призрак в мундире. Вобщем, мы оба устали друг от друга. Ты приходишь, когда захочется. А поче­му я должна ждать всегда?

— Зой, разве не ты в прошлый раз положила мне в куртку ключ от дома?

— Я, но сколько времени прошло с того дня? Боль­ше месяца. Ты только сегодня пришел. Я ждала каж­дый час и отгорела. Пойми, я знала, что ты не любишь. Но не стоило вот так пренебрегать мною. Ведь не всех ждут. Иных, даже законных мужей, ненавидят в семь­ях. Куда там ждать? Но ты не ценил того, что имел.

— Зоя, я рассказал о тебе на работе, своим друзь­ям, даже теще. Мы можем спокойно встречаться с то­бой, не прячась, гулять по городу, ходить в кино.

— Гулять, дружить! Только ты, козлик, вспомни, сколько тебе лет? Всю голову сединой как метелью обнесло, а ты все еще в мальчиках прыгаешь. Я так не умею и не хочу.

— Зоя, а если я предложу тебе руку?

Женщина сняла с талии руку Платонова.

— Поздно, Егор! Твой поезд ушел. Сам знаешь, лю­бовь — чувство особое. На вклад не положишь, в кар­мане не сохранишь. Ты думал, что незаменим, и про­считался. Гнездо уже занято другим хозяином. Честно говоря, вас, мужиков, почаще вот так надо учить, тог­да вы больше уважали б женщин, берегли и ценили бы их.

— Зой, я не верю!

— А зря!

— Ты разыгрываешь меня! Ну, признайся честно, что ты нарочно говоришь вот так, хочешь поторопить с решением. Я на все готов. Только не испытывай, не шути так горько! Мне очень нелегко и непросто в жиз­ни приходится. Не добавляй! Я пришел к тебе как к род­нику радости, а ты...

— Егор, так получилось. Я не вру. Но больше мы не должны и не будем встречаться.

— Зоя, ты хорошо знаешь этого нового человека?

— Гораздо лучше, чем тебя. Мы каждый день ря­дом работаем, а скоро будем совсем вместе, до само­го конца.

— Выходит, я — лишний?

— Ничего не поделаешь.

— Прости меня за все, если сможешь. За боль и ожидание, за несбывшиеся мечты и обиды. Забудь плохое. Спасибо за тепло и доброту твою. Я буду по­мнить наше потерянное. Жаль, что я снова получил отставку у своей весны. Прости, возьми ключ. Мне он теперь не пригодится. Жалко, что мы не расстаемся, а прощаемся навсегда.

Егор вышел из квартиры женщины, впервые не огля­дываясь и не скрываясь. Помахал рукой Зое, выглянув­шей в окно. Недавняя подружка мигом задернула за­навеску и скрылась в комнате. Она уже ждала другого.

Платонов не расстроился, сам себя утешил: «Вот и эта ждать устала. Ей потребовался сторож возле юбки! Много захотела! Я с одной на том погорел. Той забот не доставало, внимания. На всех не угодишь. Каждой своего хочется, но ни одна не спросит, каково мне приходится? — Егор опустил голову.— Домой ско­рее. Там меня ждет Мария Тарасовна. Эта не сменяет ни на кого. Верней часового и охраны ждет безропот­но, не сетуя и не скандаля. Вот таких бы в свет по­больше, дольше жили б мужики. Жаль, что Томка не в нее уродилась».

Когда Егор вернулся домой, Мария Тарасовна уди­вилась:

— Ты вернулся? С чего так-то?

— Отставку получил. За другого замуж выходит. Я уступил.

— Где тонко, там и рвется! Не жалей, по себе сы­щешь. Выходит, эта — не твоя судьба.

— Мне кажется, что так и проживу в холостяках до самой старости.

— Зато рогами никто не наградит! — рассмеялась теща.

Утром Егор приехал на работу раньше обычного. Его тут же вызвал Касьянов.

— Вот бери документы на подпись, оформляй на­ших женщин на волю. Сразу больше десятка. Пусть домой едут, к своим,— улыбнулся человек.— Они пре­дупреждены. Скоро родня приедет забрать их отсюда.

— И даже Семенову отправляете? У нее наруше­ние, она в «шизо» была за драку,— удивился Плато­нов, глянув в список.

— Егор, всякий человек ошибается. Если б ни это, жизнь стала бы скучной. Умей прощать. И драка, кото­рую ты вспомнил, прошла без последствий, хотя нача­лась не без повода. Помнишь, обозвали ее бабы, уп­рекнули «болячкой». Та вспыхнула, не сдержалась, и тут же кулаки в ход пошли. Доказала, что вовсе не слабачка и за себя постоять сумеет. Разве у нас с то­бой такое не случалось? Сколько я себя помню, а я в школе низкорослым был, все время дрался. Помни, верзилы — слабаки, а вот тщедушные и маленькие — сплошь забияки!

Егор оформлял документы женщин, улыбался, узна­вая каждую.

Вот Дуся. Попала в зону за систематические дебо­ши в семье. Свекровь постаралась избавиться от дер­зкой невестки. Думала, что сын приведет в дом тихую клячу, а тот строптивую кобылку приволок. Тут и нача­лось. Свекрови власть уступить не захотелось, а неве­стка не умела в тихом углу молча отсиживаться.

Свекровь увидела на белье пятнышко ржавчины, оставшееся после стирки, и пошла сплетничать о не­вестке по соседям. Старуха еще не вернулась, как не­вестке доложили все. Дуся, едва свекровь на порог, по морде ей надавала. А когда та, вместо извинений гро­зить начала, надела ей на голову помойное ведро и вытолкала старую из дома, чтоб остыла. Та крик подняла, позвонила ментам. Дуську за хулиганство заб­рали в милицию, но, разобравшись, вскоре отпустили.

Потом свекровь залезла в невесткин шифоньер, пе­реворошила все вещи. Украла часть денег, отложен­ных на покупку дома и спрятала в свою подушку. Дуся нашла их в тот же вечер и натыкала бабку носом в шко­ду. Снова ее вызвали в милицию. Когда она верну­лась, муж за ремень взялся, решил жену за мать на­казать.

Ох, и напрасно он это затеял. Дуськины и свои га­бариты не соразмерил. Вылетел в окно, вышибив раму. Оттуда, с грядки, грязно жену обозвал. Та мигом в ого­роде оказалась. Мизинцем выковырнула из огурцов и спросила:

— За что блядью назвал?

— Потому что пробитой взял тебя...

Другая избила бы мужика и успокоилась, но не Дуся! Эта благоверного в поликлинику под мышкой принесла и напрямик к гинекологу. Врач глазам не поверил:

— Кого? Его смотреть? Он же — мужчина!

— Меня. Он говорит, что не девкой взял.

— Так вы живете. Как теперь определить? Раньше надо было, сейчас не вижу смысла.

— Доктор, а почему я не беременею? Уже два ме­сяца прошло! — взревела Дуська.

— Разденьтесь до пояса, ложитесь в кресло,— предложил ей врач и, едва глянув, рассмеялся,— вы же — девушка! Плева не повреждена. Ну-ка, благовер­ный, идите сюда. Взгляните, с чем не справились. Себя вините, а не жену. С Вашим детородным органом только конфеты носить женщинам. Идите и не позорьтесь, пока о вас не знает город. Кстати, жена имеет право подать в суд. Если сам ни на что не годен, не позорь невинов­ного.

Дуська весь обратный путь колотила мужа, а вече­ром свекровь велела ей уходить из дома, мол, сын другую найдет себе. Он не виноват, что у нее все ко­былье.

Вот это она зря сказала. Девка встала на дыбы и пошла крушить в доме все, что под руку попада­лось. Посуда разлеталась в мелкие осколки. Со зво­ном рассыпались люстры. Мужик, поддетый ногой, не дыша забился под койку. Свекровь с подбитым глазом добровольно выскочила в окно и побежала звонить ментам.

— Она сумасшедшая! Заберите ее от нас! — кри­чала в трубку.

Милиция пришла очень вовремя.

Дуська вытащила мужика из-под койки и, сорвав с него портки, собралась вырвать с корнем все, что у того росло меж ног. Мужик орал не своим голосом, вырывался, клял жену, умолял отпустить или убить сразу, но не мучить его. Милиция мигом оценила ситу­ацию, и Дуську взяли в наручники. Ее обследовали три месяца, но не нашли никаких отклонений, и девку вскоре осудили на три года.

Она еще не успела попасть в зону, как муж развелся и выписал ее из дома к великой радости своей матери.

Дуськины родители, толкнувшие дочь на это заму­жество, долго не могли простить себя за дочь. А ведь встречалась она с парнем, со своим, деревенским. Любили они друг друга, но родители Дуське нашли го­родского. Едва деревенский парень ушел в армию, при­казали забыть его.

Девка в ЗАГС со слезами пошла. А родители убе­дили жениха, что плачет дочь от радости. Тот и по­верил. Вскоре до него дошло все: жена ненавидела и его, и мать.

А деревенский, узнав о случившемся из письма Дуськи, предложил той, как только выйдет из зоны, сразу прийти к нему, без визита к родителям.

«Мне забить на твою судимость. Я люблю тебя еще больше, чем раньше. Ты самая лучшая телка во всем хороводе! Я тебя ни на кого не променяю. Мои стари­ки тоже любят и ждут тебя, нашу ненаглядную краса­вицу»,— написал парень из армии.

А вскоре его родители приехали в зону на свида­ние к девушке. Харчей привезли и все успокаивали на будущее.

Жених Дуськи уже вернулся из армии и раньше всех узнал о скором освобождении своей невесты. Он каж­дый день звонил и спрашивал, когда можно приехать и забрать Дусю? А вот ее родители ни разу не объяви­лись в зоне. Не получала от них дочь ни передач, ни писем. В родной семье ослушания не простили.

Платонов подписал документы Дуськи. Отложил их в сторону и тут же увидел охранницу, стоявшую на пороге.

— Бабье мечется. Документы ждут. Нынче будут готовы?

— Конечно!

А то уже все на взводе. Да и родня за воротами галдит!

— Через час всех выпустим, — пообещал Егор.

Человек взял следующую папку «Валя Терехина».

Подписал документы на одном дыхании. Эта работала на фирме своего мужа. Двенадцать лет прожили, дво­их детей ему родила. Оба в школу пошли. Хорошие, послушные мальчишки, компьютерами увлекались. Сут­ками за ними просиживали, на улицу не высовыва­лись. Отец радовался, сыновья хорошо учились, их хвалили в школе. Все было прекрасно в семье. Вот только муж изменился, стал вдруг равнодушным, хо­лодным. Валя долго не понимала, в чем дело. Не верила в слухи, доходившие до нее. Однажды, зайдя в кабинет мужа, застала его с любовницей. Та лучшей подругой Вали была. Ох, и оторвалась на ней Терехи­на. Банку кислоты вылила в лицо сопернице. На голо­ве мужа компьютер раздолбала вместе с телефонны­ми аппаратами и часами.

Кто вызвал милицию, она так и не узнала. Любов­ницу увезли в больницу, муж, перевязанный с головы до ног, несколько дней отлеживался дома, не в силах оторвать голову от подушки. Никогда не думал, что его тихая, умная и рассудительная жена способна на та­кой бунт. Ведь помимо подруги, она жестоко наказала еще троих сотрудниц, попытавшихся связать руки и увести ее в другой кабинет. Валентина не видела, кто стоит перед нею.

Ее муж много раз приезжал в зону. Все просил про­щения у жены. Она решила вернуться домой, к де­тям...

Наталья экспедитора избила за то, что он целый рулон бархата спер со склада, чтобы сшить из него чехлы на сиденья своей машины. Не рассчитала и вме­сте с зубами вышибла глаз. Оказалось, что второй глаз у него еще с юности ничего не видел. Экспедитор на­всегда остался слепым, а кладовщица получила срок. Двое детей остались с бабкой жить на крохотную пен­сию. Муж Натальи тут же подыскал другую женщину. За все пять лет ни разу не навестил и не помог детво­ре. Правда, он подавал заявление на раздел кварти­ры, но мать Натальи, совершенно неграмотная, при­несла в суд все документы. И только тогда выясни­лось, что в квартире зять никогда не был прописан. Бабка получила эту квартиру от обувной фабрики, где полвека отработала уборщицей.

Наталья все заработанные деньги в зоне отдавала ма­тери на личном свидании, не оставляя себе ни копейки.

За время заключения женщина резко изменилась, похудела, постарела, стала замкнутой, суровой, но мно­гому научилась, стала лучшей швеей. Администрация зоны еще до освобождения договорилась о трудоуст­ройстве женщины на швейный комбинат, где гаранти­ровали сохранить высокий разряд, присвоенный в зоне.

За прошедшие годы многое изменилось в семье Натальи. Сын ушел служить в армию, а дочь закончи­ла медицинский колледж и уже работала акушеркой в родильном доме.

Но... не обошлось без горечи. Старую мать Ната­льи незадолго до освобождения дочери парализова­ло, и теперь она лежала дома без движения. За нею ухаживали внуки, а теперь и Наталья подключится. Она уже все продумала и решила вызвать деревенскую род­ственницу, одинокую женщину. У той отродясь не было никакой семьи. Та лишь мечтала пожить в городе. Она спокойно присмотрит за матерью и по дому поможет.

Егор, подписав документы Наташи. Взял следую­щую папку и громко рассмеялся.

Тонька Новикова — известная всей зоне путанка. Она даже по цеху не могла пройти спокойно. На каж­дом шагу подергивала, крутила задницей как цирко­вая лошадь. Дергать она умела всем, что имелось, например, большими как дыни сиськами. Они тряс­лись так, что, казалось, вот-вот оторвутся и уж если угораздят кому-нибудь, то на ногах не устоит даже самая громоздкая бугриха. Крутила она и животом, да так, что пупок сворачивался в хулиганскую фигу. Куда там восточным бабам с их танцами живота! Вот когда Тонька вертела своим пузом, не только охран­ницы уссывались от смеха, сторожевые псы отходи­ли на расстояние и уважительно подвывали, завидуя бабе. Она крутила головой и шеей. Умела стоять на голове, не держась при том руками за пол, и дергала ногами по-лягушачьи. Что только не вытворяла Нови­кова в своем бараке? Она была общей любимицей женщин и никогда не унывала. Даже на суде пообе­щала председательствующему рассчитаться с ним по выходу из зоны натурой. Бедный старик, не слышав­ший такого лет тридцать, сел мимо стула. Хорошо, что рядом были двое заседателей, которые помогли старикашке встать. Когда он глянул на Тоньку еще раз, он пожалел, что приговорил девку к трем годам лишения свободы с отбыванием в колонии общего режима.

— Стоило б ограничиться условным наказанием. Такая баба! Наливное яблочко! За что ее не прихвати, соком брызнет,— затопотал человек. Аж лысина покрас­нела. Что делать? Судьи — тоже люди, и под их мун­дирами кроется, бывает, сердце мужика.

Тонька была осуждена не только за проституцию. Этим она занималась с ранних лет. Ни работать, ни учиться она не хотела. И едва ей исполнилось двенад­цать, ушла на панель. Яркую свежую девчонку тут же приметили любители клубнички и нетерпеливо пощу­пывали тугие груди, круглую задницу.

Тонька уже была наслышана о панели от своих одноклассниц и не хотела продешевить.

— А сколько подаришь мне? — спросила особо на­зойливого пожилого кавказца.

— Все отдам! Ничего не пожалею! — загорелись глаза мужика.

— Ты не грей мозги! Конкретно скажи!

— Сто долларов!

— Иди с ними к старухам, козел! — оттолкнула и отвернулась от него.

— Двести! — услышала совсем рядом.— Пошли со мной,— уверенно взял ее за руку русоволосый парень, подвел к «Мерседесу», усадил Тоньку и повез за город на дачу.

Ночь прошла как одно мгновение. Человек отдал Тоньке пятьсот долларов и вскоре исчез на своем «Мерседесе». Смешался с другими машинами его ав­томобиль, и он даже не оглянулся на девчонку, для которой стал первым, незабываемым. Он больше не подходил к ней. Не брал за руку, даже не здоровался, проезжая изредка мимо. А Тонька не без боли и обиды согласилась со своей участью утехи на час.

Она теперь редко появлялась там, где жила рань­ше, в сырой и темной комнате барака, где ютилась городская нищета, которая плодила детвору по пьян­ке. Зачастую бабы не знали, от кого рожали, да и родив, мигом забывали, кто это пищит под боком, и стоит ли вмешаться. Нередко бабы, заслышав настырный дет­ский крик из-под стола или кровати, спрашивали друг друга:

— Чье это просочилось к нам?

Вытащив за ногу орущего обоссанного малыша, не понимали, чего он кричит.

— Экий горластый! Едва вывалился, а уже водку требует! Почуял пострел, шпана беспортошная! Уже свой «положняк» рвешь? На жри! — поила малыша из стакана самая догадливая и добрая. Сунув ему в ручонку хвост селедки, ложила в постель или опус­кала на пол.

Детвора с молочного возраста видела все, рожде­ние и смерть. Здесь никого ничто не удивляло и не могло испугать. Здесь слабые не выживали, а те, кому повезло, держались за жизнь цепко, мертвой хваткой и всегда, в любой ситуации умели достойно за себя постоять.

Тонька была одной из выживших. Своих отца и мать стала отличать от прочих лишь в пять лет. Их никогда не видела трезвыми, а они о ней и не вспоминали. Попыталась вырвать их из пьянки бабка, приехавшая из деревни, но не получилось. Ее не узнали и едва не втоптали в грязный, годами немытый пол.

Она забрала Антонину к себе. Ее о том никто не просил и не препятствовал. Там девчонку отмыли, впервые она поела досыта. Ей дали чистую одежду и тапки. Все это Тонька связала в узелок и вместе с куском хлеба спрятала под громадную подушку, ис­пугавшись, что завтра у нее могут все отнять и про­менять на водку.

Бабка отвела Тоню в школу, стала приучать к до­машней работе, учила стирать и готовить. Девчонка быстро осваивала нехитрую бабью науку, но делала все из-под палки. Она огрызалась, обещала убежать обратно в город. Но бабка, не зная сама, как напугала внучку, сказала той, что родители продадут ее цыга­нам за водку.

Этой угрозы Тоньке хватило надолго. О городе и родителях не вспоминала целую зиму. По дому по­могала, но больше всего любила наряжаться. Она дав­ным-давно перемерила все бабкино. Ничто ей не по­дошло и не понравилось. Подрастая, Тонька опять стала скучать по городу. Ей было тесно и тошно в ма­ленькой деревне, где жили одни старики. Ровесников Тони увозили в город, лишь на лето возвращались они отдохнуть. Городская детвора рассказывала девочке о городских новостях. Тонька от досады плакала но­чами. Ее сверстники живут в городе, бывают в зоопар­ках, в кино, на аттракционах, а она застряла в деревне со старой бабкой.

«Ну, почему? Зачем мучиться? Я тоже могу уехать в город. К своим. Ведь меня никто не выгонял. Я в лю­бой день вернусь к родителям. Буду жить с ними. Что мне делать здесь, в деревне? Это не мое, бабкино. Пора домой. Навсегда».

Вернувшись в барак, где ничего не изменилось, Тонька обзавелась продвинутыми подругами. Она тре­бовала от родителей наряды. Отец с матерью, отвык­шие за годы от дочери, сразу и не узнали ее. Когда до них дошло, что это дочь, неподдельно удивились. Ведь они много раз пили за упокой Тоньки, а девка жива! Обмыть такое надо!

— Неси пузырь! — потребовали родители.

— Дайте денег! — ответила та.

— Будь «бабки», я весь погост на ноги сдерну! — хохотал отец.

Тонька обиделась на своих. Ее возвращению в ба­рак никто особо не порадовался. С грехом пополам она закончила пятый класс. За этот год девчонке по­рядком надоели материнские обноски, и Тонька взду­мала зарабатывать сама.

Вскоре оделась, стала выглядеть не хуже своих под­руг. На нее оглядывались солидные мужики и взрос­лые парни. Девчонка гордилась их вниманием и все выше поднимала юбки, обнажала грудь и плечи, живот и спину. Шорты, брюки и юбки носила только в крутую обтяжку так, что даже родинки было видно. Научилась ходить особой сучьей походкой, крутя и перекатывая, подкидывая ягодицы. Груди в это время подскакивали на плечи, а глаза и губы девки улыбались томно, зову­ще, бездумно. Эта штампованная улыбка отличала всех дешевок от прочих горожанок. Их безошибочно узна­вали в самой многолюдной толпе и, схватив за локоть, волокли в укромные углы для скоротечной связи, кото­рую забывали, едва отряхнув колени.

Тонька уже знала, что на панели быстрее всех ста­реют самые яркие красавицы. На них падает спрос. Именно потому спешила заработать, пока не завяла.

Девка промышляла сутками. Даже возле гостини­цы, где останавливались иностранцы, заполучала кли­ентов. Случалось, что за день удавалось сорвать боль­шие деньги. Бывали и обломы, но крайне редко. Ее много раз ловила милиция и крутые,— все требовали свой навар, ведь Тонька промышляла на территории, охраняемой ими. Девка отказывалась платить деньга­ми, тогда с нее брали натурой, утащив в ближайшую подворотню, «тянули» в очередь.

Тонька злилась на дармовщину и, подтянув шорты, ругалась на поборников:

— Козлы! Халявщики!

Те хохотали вслед:

— Хочешь повторим в аванс, на будущее.

Тонька долго на них не обижалась, понимая, что каждый в этой жизни снимает свои пенки с ближнего.

Она по подсказке подруг купила себе квартиру, обставила ее, но никогда не держала в ней деньги и клала их на счет. Никогда не приводила домой кли­ентов, никто из хахалей не знал ее адрес.

— Не будь дурой: где живешь, там не трахайся. Помни это как первое правило! Не флиртуй с мужика­ми из своего дома, здесь дыши спокойно, тихо, не мути мозги никому. Не приведись, засветишься, бабье дома репу с плеч свернет мигом,— учила Тоню старая пу­танка, покинувшая панель по возрасту.

Девушка старательно придерживалась ее советов. Она редко ночевала у себя, так как была нарасхват. Недостатка в клиентах не испытывала. Тоню приводи­ли в квартиры на время отсутствия жен, привозили в номера гостиниц. Она привыкла к таким переменам и чувствовала себя хозяйкой положения.

Вот так было и с тем иностранцем, чернявым, куд­рявым молодящимся человеком. Он забавлялся с Тонь­кой до утра. Когда покинула его номер, девку тут же подхватили двое парней и увели в машину. Останови­лись за городом. Недолго порезвившись, доставили обратно в город. Не простояла девка получаса, подва­лил другой клиент. И так до ночи. Потом у ресторана зацепил брюхатый мужик. Хорошенько выпив и поев, он заснул, так и не тронув путану. Та опустошила его портмоне и ушла, не прощаясь. А через неделю ее возле гостиницы задержали менты и насильно приво­локли в вендиспансер.

— Сифилис,— услышала результат обследования.

Тонька не огорчилась. Провалявшись в больнице с неделю, сбежала. Не хотелось терять заработок, но через месяц ее снова отловили и положили на лече­ние. Тонька опять убежала на панель. Милиция через месяц доставила девку обратно и предупредила, что ее посадят за умышленное заражение людей венери­ческой болезнью.

— Больше двух десятков мужиков зацепили на тебе сифилис! Если встретят, уроют. Соображай, дура, ле­чись! — втолкнули в палату и повесили на дверь за­мок. Окна тоже оказались зарешеченными. Три меся­ца лечилась девка, на четвертый отпустили, и она снова ринулась в загул. А через полгода пожилой че­ловек схватил за руку и, сунув в такси, доставил в ми­лицию.

— Мало ей было украсть из сумки деньги, она еще сифилисом наградила в придачу! — пожаловался че­ловек.

— Как? Опять? Или забыла, что говорили?

— Я вылечилась! Он врет! Или с другой спутал.

Но Тоньку снова разыскивали по всему городу. Ее уже не повезли в больницу. Сунули в камеру. В ней никого. Тонька понятливо улыбнулась, но нет... Менты вошли злые как собаки, сорвавшиеся с цепи. Вломили ей так, будто перед ними был крепкий мужик. На крик и визги бабы никто не пришел, не защитил и не выру­чил. Она вмиг расхотела крутить задом, не могла даже сесть. Где болело больше всего, не могла понять сама. Она еще не успела отдышаться, как ее осудили за умышленное заражение венерической болезнью.

В зоне прошли годы. За это время Тоньку надежно вылечили, но вернуться на панель не осталось шан­сов. Баба безнадежно отцвела и постарела. Груди и задница потеряли форму, лицо и шея покрылись ча­стой сеткой морщин.

— Ничего, Тонька! В темноте возле кабака кто ста­нет разглядывать? Сгодишься какому-нибудь алкашу! — смеялись зэчки.

— Чем платить будет? Порожней тарой?

— Тонька, теперь самой башлять придется, чтоб мужика на ночь уговорить!

— Ой, бабы, свои заботы на меня не грузите! Моя кормилица всегда при мне, с нею не пропаду. На хлеб с маслом всегда получим,— отвечала баба, смеясь.

— Ты теперь швея. Можешь на работу пойти,— предлагали зэчки.

— Я швеей? Да не в жисть! Мне б только на волю! Во, где дам дрозда! За все эти годы.

— Тонька, выйдешь, а тебя с почетом на пенсию отправят. И в подарок принесут мужской хрен с тебя ростом, чтоб прошлое не забывала,— шутили зэчки.

— Это таким как вы, не видевшим живого. А я вся­кое знала. О-о, какие попадались, вам и во сне не примерещится.

— Тонь, правда скажи, что на воле станешь де­лать?

— Осмотрюсь сначала, а уж потом решу,— отвеча­ла уже серьезно, без смеха.

— А в барак к своим вернешься?

— Ни за что! Вот это точно. Жилье свое имею, кое- какие сбережения на первое время. Когда огляжусь, решу. Не пропаду, девки, я же в бараке выжила. Такие как я легко не ломаются...

Егор берет следующую папку.

Раиса Токарева. За растрату осудили. В хорошем магазине работала. Семью имела, мужа и сына. Друж­но жили, но подвела бабу слабина. Завела дружка, да ни какого-нибудь, а лучшего друга своего мужа. Так-то оно и пошло. Чтоб родного мужика спать уложить, бу­тылку, а то и две брала. Зато обласканной была со всех сторон. Вот только на суд никто не пришел. В зону тоже не появились и писем не слали.

Говорила Раиса с мужем по телефону. Тот сказал бабе, что домработницу взял по дешевке, чтоб его с сыном присмотрела. Вот уж третий месяц живет.

— У нас?! — рявкнула Рая.

— А как ты хотела? Мы и вечером жрать хотим, кто-то же приготовить должен. В сыте и тепле нуж­даются все. Или свое забыла, как с двумя крутила? Я знал, только ждал, когда одумаешься? Но не допер­ло до тебя. А меня нечем корить. Я без тебя один остался. Будешь вопить, положу под бок домработни­цу. В темноте вы все одинаковы, слышь. Райка? Не наезжай! Сейчас мой верх. Как я решу, так и будет.

— Сволочь! Как смеешь? Я из-за тебя сижу!

— Не парь мозги, не дергайся! Я покуда жду тебя из зоны. Уж поскорее кончался бы тот проклятый срок. Истосковались по тебе, дурехе, и соскучились. Ждем! Не переживай.

И Раиса расцвела. Ее еще любят! Она нужна!..

Лидия Мещерякова работала кассиром в фирме. Деньги реками проходили через ее руки, а родная зар­плата— пыль в кармане. С ней один раз в магазин сходить не хватит. Дома, кроме нее, старая мать с кол­хозной пенсией и брат-калека, который еще в детстве попал под машину и лишился обеих ног. Перебегал улицу на красный свет. Водитель не успел затормо­зить. Его потом признали невиновным в случившемся.

А брат каждый день жалел, что остался в живых. Так- то вот и не выдержала Лидия. Взяла деньги из сумки для себя. Перечислить должна была на счет организа­ции, но... нужда заела. Уж очень хотелось порадовать брата. Купила ему подержанный компьютер. Думала, что на работе сурово не накажут, высчитают за полго­да, и все на том.

Но хозяин вскипел:

— Под суд воровку! — грохнул кулаком.

Вскоре Мещерякову осудили.

Лидия каждый день переживала, как там дома без нее? Есть ли на хлеб? Не умирают ли от голода мать и брат? Но горе, приходя в семью, учит терпению и жизнелюбию. Так и здесь получилось.

Огляделись брат с матерью, надеяться не на кого. Подумали, и вскоре парень стал работать диспетче­ром на дому. Мать тоже время не теряла, устроилась контролером на маршрутном такси к частнику. В конце месяца подсчитали общий результат, неплохо получи­лось. В доме запахло колбасой, рыбой. Вскоре мать купила себе теплую куртку и сапоги, сыну — хорошие рубашки.

Лидины заработки шли фирмачу в оплату за причи­ненный ущерб. Целых полтора года Мещерякова ко­пейки не видела. Ведь даже за моральный ущерб сум­му ей присудили выплатить.

— Не переживай, не беспокойся, у нас все хоро­шо! — успокаивала мать.

Но у Лиды на нервной почве возникло много откло­нений. И тогда бригадирша решилась выручить жен­щину. Загрузила работой так, что не только думать, вспомнить о доме стало некогда. Возвращаясь с ужи­на, Мещерякова не ложилась, а падала на шконку, засыпая раньше, чем голова коснется подушки. Так длилось с год, пока не пришло время освобождения. Теперь Лида — нормальная баба, вот только с день­гами работать не хочет. Говорит, что мать ей сама подыскала работу, такую же, как у нее. Всегда с людь­ми, и никакого начальства за спиной. А выручку сда­вай до копейки: свою долю всегда получишь...

Егор подписывает документы. А вот и еще папка.

...Ирина Корнеева. Ох, и не повезло бабе на ра­боте. Четыре года была она инженером по технике безопасности. Все шло сносно. Бывали проверки на строительных объектах, комиссии оставляли после себя несколько мелких замечаний и уходили, никого не ругая, понимая, что при желании недостатки можно найти всюду. Но зачем портить людям настроение, да еще во время работы? Она и без лишних заморочек трудна.

Здесь же на строительстве дома работал брига­диром каменщиков муж Корнеевой, Михаил. Грубый, вспыльчивый, он частенько ругался с Ириной при чужих:

— Не лезь! Заткни в задницу свои ремни безопас­ности! Они мешают в работе.

— Миша, не рискуй людьми! Положены пояса, пусть люди твои их наденут! — просила Ирина, но убедить не смогла.

Бригада вела кладку девятого этажа. В тот день шел дождь, и каменщики работали в брезентовых кур­тках. Кто уронил на мостки раствор, да еще под ноги каменщику? Тот, едва наступив, поскользнулся и, упав на хлипкие мостки, полетел вниз.

Бригадир побелел от ужаса. Его лучший друг лежит внизу мертвый. Сколько лет вместе работали? Дружи­ли еще с училища.

Мишка скатился вниз, не веря в случившееся. Но исправить или помочь было уже некому.

Кто-то из бригады позвонил начальству. Первой на объект примчалась Ирина. На нее чуть не с кулаками набросился Михаил:

— Чего возникла как вошь в кальсонах? Где пояса безопасности? Почему их нам не выдали? Ты, сраный инженер, не позаботилась, чтобы их привезли сюда! А теперь по твоей милости нет человека!

— Я сколько раз просила тебя получить их на складе!

— Почему за ними ходить обязан и терять время?

Нам должны были привезти и раздать всем!

— Не выкручивайся! Даже за рукавицы расписы­вается каждый лично! Ты сам был обязан получить на складе пояса на всю бригаду! Курьеров нет ни у кого! — не уступала женщина.

— Ты все время бездельничаешь, а мы пупки здесь рвем. Не перегнулась бы, крыса кабинетная! Целыми днями только по магазинам носитесь, на объекты, слов­но на экскурсию, приходите!

Бригада сурово и мрачно обступила покойника, мол­ча положила его на носилки и, погрузив в неотложку, села перекурить.

Мишка с Ириной все еще выясняли, кто из них ви­новат. Их обоих на милицейской машине привезли к следователю.

Поначалу, допросив супругов, следователь отпус­тил домой, взяв с обоих подписку о невыезде. Прове­рив все акты проверок, ознакомившись с предписа­ниями и замечаниями, поговорив с бригадой камен­щиков, следователь резко изменил свое отношение к Ирине. Та понимала, что никто не поддержит и не защитит ее. Женщину пугало, что Михаил каждый день стал прикладываться к бутылке. С нею он почти не разговаривал.

— Миша, меня посадят. Я это чувствую. Побудь со мною хоть эти дни. Ведь разлука у нас предстоит дол­гая. Может, навсегда расстанемся,— пыталась пооб­щаться с мужем.

Но до Миши ее слова не доходили. Он спал мер­твецки пьяным сном.

— Мишка, ты совсем разлюбил меня. Поверишь, жить не хочется! — сказала мужу, вернувшемуся с работы.

— Ты это брось, дура! У меня, может, и не хватает чего-то в репе, к примеру, твоей грамотешки, но умом не обижен. И не бери на «понял»! Если б не нужна была бы, давно под жопу выкинул! Не дергайся бло­хой, может, обойдется.

Но жена друга, оставшись вдовой с осиротевшим сыном, потребовала наказания виновного. Ирину еще до суда взяли под стражу.

— Инженер по технике безопасности обязан доби­ваться неукоснительного выполнения всех своих тре­бований, а не устраивать на стройплощадке семейные разборки. Не уговаривать, а требовать! Наказывать ли­шением премий тех, кто пренебрег вашим предписа­нием. Вы слишком легкомысленно относились к своим обязанностям и многое позволяли мужу! За случивше­еся вы понесете наказание, а муж будет лишен поощ­рений и должности бригадира. С нынешнего дня он — обычный рядовой каменщик, без всяких привилегий. А вы ответите за свое,— сухо сказал следователь, до­бавив, что завтра направляет дело в суд.

Ирину осудили на три года. Адвокат сказала, что добилась максимально возможного, по такой статье уходят в зону на пять лет.

— Спасло то, что эта судимость первая. Вы чисто­сердечно раскаялись, сразу признали свою вину и по­могали следствию,— сказала адвокат, прощаясь с Ири­ной, предупредив заранее, что кассационную жалобу на приговор суда она писать не будет, потому что не видит смысла.

Ирину привезли в зону в модном платье, в туфлях на «шпильке». Зэчки, увидев новенькую, хватались за животы:

— Она, блин, на дискотеку возникла!

— Эй, метелка, у нас один на всех хахаль, и тот безногий!

— Ты, рыжая, кого клеить вздумала?

— За что загремела?

— Надолго ль к нам?

— Че заткнулась? Да не реви! Этим тут не прой­мешь. И не грузи, что не виновна. Мы все это прошли.

— Слышь, ты? Пыли вон туда, в угол, где свобод­ная шконка. Вчера там бабка сдохла, место тебе осво­бодила. Занимай. Может и ты откинешься, не дожив до воли. Такое тут не новость.

Ирина с ужасом оглядела смятую постель. Волосы на голове зашевелились. Она не могла заставить себя присесть.

«А как же спать стану? Будто в одном гробу с по­койницей»,— подумала женщина, беспомощно оглядев­шись.

— Иди ко мне. Присядь, переведи дух,— позвала Ирину женщина с соседней шконки.

Новенькая подошла неуверенно, робко присела на край шконки. Женщина обняла Ирину, и та внезапно разрыдалась у нее на плече. От страха и горя. Поде­лилась, за что осудили.

— Успокойся. Тебе еще повезло. Будешь швеей ра­ботать в чистом теплом цехе. Не станешь маяться где-нибудь на стройке или в шахте. Спину не сорвешь. За время все обдумаешь, может, сама от своего мужика откажешься. Козел он у тебя! Сущее говно. За такого не стоит держаться. Если опереться на него нельзя, на что сдался этот шелудивый кобель?

— Так я с ним с самого детства дружила. Он, если честно признаться, вынянчил меня.

— Ты что без родителей маялась?

— Да нет, так получилось.

Зэчки потянулись к Ирине, сели поближе. Слуша­ли, спрашивали, знакомились.

— Мишка в многодетной семье вырос. Их пятеро да родители. В нужде жили. У меня все иначе. Я одна, да и то по ошибке получилась. Матери, наверное, аборт некогда было сделать,— вытерла слезы со щек Ира и продолжила,— отец в загранку ходил на торговом судне.

— Небось, капитан? — вздохнула с завистью одна из зэчек.

— Обычный радист, зато мать — начальник таксо­парка. Вобщем, жили мы лучше, чем семья Мишки. Из-за хлеба не дрались, как у них. Ну, мать уходила на работу на целый день, меня одну оставляла под зам­ком, просила Мишкину мать присматривать иногда. У той тоже руки детьми связаны. Она Мишку посыла­ла ко мне, он старшим был, своих нянчил, имел опыт. Так-то и привыкла к нему. Даже папой звала, когда маленькая была. Он на восемь лет меня старше. Как- то мать моя застала его у нас, поняла, кто выхаживает и стала подкармливать пацана. Иногда покупала одеж­ду, обувь. Даже форму в школу ему дарила. Тот по­немногу привык и даже иногда ночевал у нас, делал уроки, пока я спала. Потом он стал водить меня на улицу гулять. И когда сверстники спрашивали Мишку, где он меня взял, отвечал, что я его родная сестра. Все верили, даже я. Оно и понятно, он никогда меня не обижал, делился каждой конфетой, хотя добрым его никто не считал. Мишка защищал меня как родную и с детства невольно воспитывал для себя. Я свою мать не слушалась так, как его, потому что она про­сила, а он мог больно шлепнуть по заднице. Мама разрешала многое, а Мишка с детства держал меня в ежовых рукавицах. Мать доверяла пацану.

— А че в детсад не сдала?

— Кто б меня забирал оттуда? Она с работы рань­ше девяти вечера не возвращалась. Даже в школу меня Мишка отвел. Сам одел, собрал, мать только деньги дала на завтрак, но их Мишка по дороге забрал,— вспомнила Ирина.— До самого пятого класса отнимал их себе на сигареты. Я матери не говорила об этом, не выдавала.

— А зря! — вставила зэчка рядом.

— Боялась, что отлупит. А бил часто. Он меня учил читать, писать, считать. Помогал делать уроки, про­верял, сам собирал меня в школу. Косички заплетал, гладил форму, чистил туфли, даже колготки мои сти­рал. Из школы приводил, не доверяя подружкам. Мама по выходным водила нас в цирк или в зоопарк. Поку­пала мороженое, пирожные. Никогда не спрашивала, обижает меня Мишка или нет. Она верила ему, а я, не зная сравнений, думала, что все так и должно быть.

— Что ж он тебя до конца школы за ручку водил?

— Ну, нет! До пятого класса. Потом его в армию забрали. Поверите, он оттуда писал мне чаще, чем своим домой. Я всегда отвечала ему. Он знал обо мне абсолютно все.

— Нешто у него, кроме тебя, девок не имелось до армии?

— Были. Я сама им записки носила, а ответы ему. Уж и не знаю, было ли что между ними? Только ни одна его не дождалась из армии. Все вышли замуж. Но и он со службы не писал им писем.

— А ты имела до него другого парня? Когда твой Мишка служил, встречалась с кем-нибудь?

— Да, был одноклассник. Целовались с ним, до серьезного не дошло. Не успели!

— Скажи, что не дозрели...

— Может, и так. Его в армию забрали. Он просил ждать, я обещала. Нравился тот парень. Скромный, тихий, цветы дарил при каждом свидании, а в письме из армии насмелился. В любви объяснился. Лично до службы не решался.

— Все они козлы! Никому верить нельзя. Во, я со своим почти тридцать лет мучилась. Когда прихватила беда за жопу, словно ветром сдуло. Другую блядь на­шел. И про детей забыл! Хорошо, что дочка взрослая, да средний уже в армии, младший школу заканчивает. Так вот и не пропали. Моя Наташка ничего из рук не выпустила, все удержала. Скоро и мне на волю. Там и вовсе его позабудем. Не хрен для них жить! Сраной метлой надо гнать из дома,— встряла Танька.

— Замолкни ты со своим засранцем! Сто раз про него слышали. Дай сказать новой,— шикнули зэчки на Татьяну.

— А зачем за Мишку вышла, если с детства оби­жал? Дождалась бы своего обходительного из армии.

— Терпежу не хватило!

— Не-ет, наверное, Мишка опередил? Успел «на­тянуть» Ирку,— предположила бугриха.

— Я еще училась,— покраснела Ирина.

— Это не помеха!

— Он все годы ждал меня,— оправдывалась но­венькая.

— Кто из них?

— Мишка иль тот сопляк?

— Поначалу оба! Мишка помимо меня баб имел. Уже взрослым стал. Когда увидел, кто меня, кроме него, провожает, вломил ему втихаря и пригрозил. Тот и от­ступил. А Мишка устроился на работу и, не ожидая, когда я закончу институт, на третьем курсе предложил замужество.

— А чего поспешила?

— Куда было деваться, если с ним бабой стала? На Новый год напоил, сунул что-то в бокал, я и выру­билась. Проснулась уже без трусов, Мишка рядом ухмыляется, щупает всюду. Я отгоняю, он хохочет, мол, теперь не кривляйся, всю насквозь знаю. Сказал, что время даром не терял, объездил как кобылку, теперь, может, жеребую.

— Эх-х, дура! И зачем с ним пила?

— Так и мать с отцом сказали, когда вернулись из гостей. Но назад время не вернешь. Хотя отец пригро­зил Мишке намылить шею, но куда там! Мишка — на­стоящий медведь против папки. Так вот и вышла за него. Сама не знаю зачем. Из-за него срок получила. Как жить теперь? Не только имя, все будущее мне изгадил паразит проклятый! Все запрещал матери с отцом говорить правду, ждал, что обойдется. Они, если узнают, с ума сойдут от горя. Я у них одна. Мне не себя, родителей жаль.

А через три недели в зоне появились родители Ири­ны и попросили личное свидание с дочерью. Часа три общались, о многом услышали от Ирины впервые.

Нет, они не ругали и не упрекали дочь. Потребова­ли, чтобы она написала заявление на развод. Предуп­редили, что будут добиваться пересмотра дела дру­гим следователем и замены реального наказания на условное.

— Ты больше никогда не будешь работать на строй­ке. Не пустим! Мы уже договорились о твоем будущем, только бы получилось с пересмотром дела. Адвокат, которого мы наняли,— самый лучший во всем городе. Этот поможет! Главное, никогда больше не вспоминай Михаила. Негодяю этому не место в нашей семье. Хам и примитив, дебил! Если будет домогаться, найдем на него управу! — усмехнулся отец одними губами.

Дочь поняла, что папаша не только решил, но и что-то успел предпринять.

Прошел почти год с момента заключения Мещеря­ковой под стражу. К ней часто приезжали родители, привозили передачи, успокаивали дочь. Рассказыва­ли, на какой стадии находится дело.

— Теперь уже в областном суде. Там не откажут,— говорила мать.— Мишка тебя топит, боится, если тебя выпустят, то его посадят.

— Знай, он больше не муж, вы официально раз­ведены. И если он хоть на шаг ближе допустимого приблизится к тебе или попытается зайти к нам, тут же окажется в милиции. Там с ним однозначно разбе­рутся.

— Немножко осталось, подожди дочка! — просили оба, уходя.

Ирина соглашалась с ними во всем.

Навещал ее и адвокат. Несколько раз он приез­жал в зону. Это был солидный, спокойный, уверенный в себе человек. Он говорил негромко, но каждое его слово помнилось.

— Вас не имели права отдавать под суд, поскольку являетесь молодым специалистом. Года не прошло с момента окончания института до несчастного слу­чая. Именно потому ответственность за происшедшее могла быть поделена между мастером участка и бри­гадиром каменщиков. Вот потому я добиваюсь не ус­ловного срока — это тоже судимость, а полного Ваше­го оправдания. Такого требует Закон, а не моя фанта­зия. Да, рассмотрение моих жалоб затянулось, но в том я не виноват. Думаю, что в следующий раз увидимся уже на воле.

Через неделю после его визита впервые позвонил Михаил.

— Ты, твою мать, чего воду мутишь своими кляу­зами? Дышать опаскудело? Так врубись, крыса недо­битая, я всюду достану. И на зоне тоже! Ты чего на меня свои грехи грузишь? Или мало на воле крови моей попила? Я тебя выучил, держал как королеву, а теперь хочешь отблагодарить, сука? Против меня уго­ловное дело повернули! Слышь, мартышка, уродина долбанутая? Тебя достанут, если меня сгребут. Заби­рай свои кляузы, пока в асфальт не закатали дуру, и сиди тихо, не суйся никуда без моего разрешения, мымра облезлая!

— Слышь, ты, «параша» гнилая? Чего «варежку» раскрыл? Не то захлопну так, что вмиг на погосте от­дыхать будешь! Ты посмел мне грозить? А кто ты есть, пидер мокрожопый? Я тебя, дай только выйти, уделаю по полной программе! До конца через жопу дышать станешь, отморозок! Ничего не спущу козлу! И помни, в зоне всякий треп записывается на пленку! Побазарь еще! Урой себя вместе с репой!—услышала, как по­спешно отключился Михаил.

А еще через неделю в зону пришла официальная бумага, по которой Ирина Мещерякова должна быть немедленно освобождена от наказания, ибо возбужде­ние дела, арест и последующее осуждение были при­знаны незаконными и отменены областной прокурату­рой и судейской коллегией областного суда.

Когда Платонов вызвал Ирину и прочел ей бумагу, женщина от радости смеялась и плакала:

— Егор, теперь я могу Вас так называть, ведь с ме­ня снято обвинение! Меня выпустят на волю! К роди­телям, домой! Я снова стану человеком! Уже заново. Егор, как это здорово!

— С мужем что решила?

— Нет его у меня! И больше никогда ни за кого не выйду замуж! Никого к себе не подпущу. Буду жить свободной птицей, чтобы снова не попасть в клетку! Все ж как ни тяжело одиночество, оно лучше преда­тельства!

— А если полюбишь?

— Теперь уж не смогу!

— Не все же — Мишки! — сказал Платонов.

— Понимаю, но мне вместо радости и сладости, достались цветы полыни в любовный венок. Все ими отравлено, а главное, себя стала считать виновной во всем. Хотя так и есть! Нельзя нам, бабам, лететь на каждый свет. Ведь он не только греть, но и обжечь, и спалить может. Только зазевайся и пропала...

Женщины уже собрались покинуть зону. Собраны вещи, сумки. Себя, пусть наспех, привели в порядок. Аккуратно оделись, подкрасились, даже прически сде­лали. Ведь вот совсем недавно скинули спецовки, пе­реоделись и словно цветы сверкают улыбками, тихи­ми, светлыми.

Обсохли глаза от слез. Все, что было пережито, навсегда останется в зоне.

— Эй, бабы, подтянись! Сиськи-письки вперед! Со­пли-слюни назад! У кого что протезное, спрятать в кар­ман! Не ныть, не выть при встрече с родней, не ки­даться на шею мужикам! Их нельзя прощать сразу. Только постепенно, потому что все наши горести от них, козлов,— веселила освобожденных баб Тонька.

И только старая бабка Варвара не слышала и не видела никого. Она тихо сидела на лавке, возле адми­нистративного корпуса. Разглядывала землю под нога­ми, небо над головой впервые за эти годы видела ни в клетку, ни через решетку. Старуха тихо вздыхала, оглядывалась по сторонам неуверенно. Что ей делать теперь с этой свалившейся на нее волей? Ведь была уверена, что не доживет до нее. Ан, доскрипела...

Как ни тяжко приходилось, болела в зоне куда реже, чем дома. Никто не ругал ее за медлительность и не­расторопность.

Бабы с ней не скандалили, не ворчали бригадир­ши. С нею делились харчами, которые самим переда­вали с воли. Никто не бранил за храп по ночам, не называл ее характер скверным, а саму — несносной. Пусть не жалели, как хотелось бы иногда, не больше тепла получала Варвара в своей семье.

Все было иначе, пока она сама управляла в семье и дома. Хозяйкой считали и слушались каждого слова. Дети боялись ее взгляда и делали все, как велела мать.

А детей в семье имелось порядочно, пятеро. Все уже взрослые, сами нынче родители. Внуков — пол­ный дом. Конечно, с бабкой уже не жили, ведь дети заимели свое жилье. К ней только в гости наведыва­лись, да и то по праздникам. В будний день никого не докличешься. Все заняты на работе. И только ей, Варваре, спешить было некуда. Давно на пенсию выш­ла. Дети, правда, тоже помогали, кто сколько мог. А вот жена младшего сына копейки не давала. Словно не слышала и не догадывалась, что и она обязана под­держать мать.

Другие невестки харчи приносили, всякие гостин­цы, подарки ей тащили, помогали убрать в доме, и только Клавка ни за что не бралась и не помогала ничем.

Еще с самого начала невзлюбила ее Варя. Костля­вая, скандальная, злая Клавдия никак не вписывалась в семью.

Рядом со старшими невестками смотрелась яще­рицей, облезлой, гадкой, пережившей над собою все опыты и чудом выжившей.

Ее за спиной вся семья звала Бухенвальдским на­батом. Но больше других невзлюбила Клавдю свек­ровь. Запрещала сыну жениться на худосочной девке, называя ту чахоточным пугалом. И все ж младший не посчитался с мнением родственников и привел в дом уродину.

Варвара с детства не любила худых людей. Оно и понятно, в ее семье все как один были плотными. Мешки с мукой иль сахаром одной рукой на плечо за­кидывали и несли, не сгибаясь. И только Клавдя ведро с водой волокла чуть не по земле.

— Хоть меня, старухи, постыдись! Ходишь как подхвостный гнойник, смотреть на тебя гадко. Не мельте­шила бы уж перед глазами, не позорилась, а то неро­вен час кинет мужик, приглядев себе путевую. Я и не вступлюсь за тебя.

Клавка на тот момент была беременной и стала бранить свекровь, зачем, мол, старая колода сбива­ешь с пути моего мужа?

Варя и ответь на смехе:

— Никого с мужиков на цепи не удержать. А коль будешь тут кобениться, сама ему приведу другую и не гляну на твое пузо.

Что тут началось! Клавка подскочила к свекрови, никто ахнуть не успел, как закатила бабке пощечину. Та ее — на кулаки, а потом и каталкой лупить стала. Не глядела, где достает, по чему колотит.

Варвару все сыновья не смогли оторвать от невест­ки. Та уже валялась на полу, а свекровь все пинала ее ногами. Такой свирепости от нее не ожидали сыно­вья и невестки. Да что они, сама себя не узнавала.

Вот так и случились у Клавки на полу преждевремен­ные роды, но даже вид крови не остановил, пока кто- то из невесток не окатил водой старуху Она мигом опомнилась, но было поздно.

Невестку вскоре увезли в больницу, а к вечеру в дом Варвары пришел следователь.

Бабка, не предполагая для себя плохих послед­ствий, рассказала ему все, как было:

— Не дай Клавдя мне по морде, ничего этого не приключилось бы. А тут взбесило! Мне мужик не со­вал к лицу руки. Здесь же недоносок насмелилась. Ни черта не делает в доме, сущая гнилушка, сама на мужика повисла, мартышка, кикимора немытая! Едино не дам им жить. И разведу, чтоб семью нашу не сра­мила всякая уродка!

Едва закрылась дверь за следователем, из боль­ницы вернулся младший сын. Он смотрел на мать не­навистным взглядом:

— Довольна? Празднуешь теперь? Сына моего уби­ла! Разве ты женщина? Душегубка — вот кто ты! Ка­кая б ни была Клава, я ее люблю! Она моего ребенка вынашивала, а ты что отмочила? Был бы жив отец, не только выдрал бы тебя вожжами, а и повесил бы на них!

— Чего? — поднялась Варвара и взяла в руки ка­талку.

Замахнулась, но сын легко перехватил руку мате­ри, сдавил, каталка выпала. Человек слегка оттолкнул от себя старуху. Она плюхнулась на лавку, удивленно охнула.

— И это ты, мое говно, так-то посмел со мной обой­тись? Небось, когда твоя блядища дала мне по лицу, не вступился! А за эту подстилку хвост поднял? Иль вовсе совести не стало? — закричала Варвара.

— Речь не о ней! Ты сына моего убила!

— Когда меня ударила та сука, чего ж молчал? Ни словом не просрался! Я не убивала никого! Взял в бабы гнилушку, она и не сумела доносить! Себя, ду­рака, вини. Мужики своих брюхатых баб всегда гоняли! И ничего! Вон какие крепыши рождались! А эта жердь с трандой даже родить не смогла! Влезла в нашу семью, чучело! — ругалась мать.

— Мне плевать, как ты к ней относишься. Я люблю Клаву и никогда ее не оставлю!

— Зачем я тебя на свет произвела? Все дети как дети, только ты—дурак! Променял меня, свою мать, на подзаборную дешевку! Вот и ступай к ней, при­дурок!

— Я уйду. Это и так понятно. Моя нога не пересту­пит твой порог. Я больше не считаю тебя своей мате­рью и навсегда отказываюсь от тебя. Ни общения, ни помощи не жди. Помогают родителям, а не зверюгам, не врагам! — пошел к двери без оглядки.

— Уходи, чтоб мои глаза тебя не видели. Будь ты проклят до конца жизни со всею своей семьей. Чтоб вы там кровью захлебнулись, чтоб каждый кусок хле­ба запивали слезами. Пусть дети родные на куски вас порвут! — увидела бледное перекошенное лицо сына.

Тот вышел из дома, громко хлопнув дверью.

А через неделю Варвару взяли под стражу. Вскоре ее осудили на пять лет лишения свободы. Ни судья, ни заседатели не обратили внимания на то, что Клав­дия сама спровоцировала побоище. Варю наказали за погибшего ребенка. Все сыновья, кроме младшего, за­щищали мать. Невестки, помимо Клавки, выгоражива­ли Варвару всеми силами. Только младший сын с же­ной сидели в стороне от семьи и настаивали, чтобы суд наказал старую пожестче.

Варвара даже не смотрела в их сторону. Она пони­мала, чем вызвана дополнительная ненависть. Еще до начала следствия, как только ушел из дома млад­ший сын, бабка сходила к нотариусу и переделала за­вещание. Денежный вклад, а он был немалым, дом и все имущество разделила на четверых сыновей, не оставив пятому ни копейки. И даже на суде, плюнув в его сторону, повторила проклятье, отказавшись от сына перед всеми. Тот криво усмехался.

В зоне, когда узнали, за что посадили старуху, мно­гие посочувствовали бабке:

— Чего в семье не случается? Зачем было до суда доводить? Не лезла б в рожу, сама не схлопотала б.

— Да! Это и впрямь круто!

— Мало ей вломила Варя! Надо было так отмудохать, чтоб не встала вовсе! — говорила Тонька.

— Баб Варь, иди, бабы тебе погадают,— предло­жила Ирина Мещерякова.

— Ой, Варюха, а твоя змея опять брюхатая,— рас­кинула колоду Шурка Мельникова.— Гля, девку родит. А как болеть станет!

— Кто с них? — подскочила Варвара.

— Клавдя!

— Она век гнила. Куда хуже? Скоро из ушей черви полезут у чахоточной!

— А у сына любовница появится.

— Слава Богу! — и подскочила в ужасе,— у ка­кого?

— У младшего.

— Пусть косой десяток объявится, хоть все дере­венские бабы его зазнобами станут!

— Ох, и базарить они будут с женой! Дня без ругачки не пройдет.

— Мое достанет,— улыбалась Варя.

— А твой старший скоро большие деньги получит.

— Дай ему Бог! — светилось лицо в улыбке.

— Тот, который за ним родился, далеко уедет. В са­мую заграницу вместе с семьей. Там и работать, и жить начнут.

— Он — врач. Надолго ли поедет?

— Насовсем...

— То плохо,— качала головой Варя.

— Кому как. Он останется довольным.

— Тогда ладно, пускай едут. Коль не понравится, воротятся, не останутся без угла.

— Двое других, как и теперь, не любят дергаться. Так и доживут с детьми дружно, спокойно.

— А чего еще надо им? У них все путем.

— Варь, тебя старший сын после зоны к себе по­зовет жить насовсем.

— Ни к чему! Не хочу дышать из-под невестки. Она хоть и хорошая, но я в своем доме сама себе хозяйка. Оно знаешь, как у меня с ними повелось? Чем даль­ше, тем роднее.

— Чем старше, тем труднее,— добавила зэчка.

— А я до воли доживу? — удивилась Варвара.

— И до свободы доживешь, и на воле пораду­ешься.

— А младший мой так и будет с Клавдей до конца жизни маяться?

— И жить не станут, и не разбегутся.

— Как так?

— Сама прокляла. Чему удивляешься? Каждый день в слезах и ссорах, меж собой ладу до смерти не сыщут. Даже драться будут. Сын пить начнет крепко, с дому своего на пропой потянет. Дочка его вырастет панельной шлюхой.

— Да что несешь? Кто ей дозволит? Сама ноги пообрываю! — разозлилась Варя.

— А зачем кляла?

— Ну, не до такого! Я Клавдю имела ввиду.

— Но проклятие достанет всех.

На свидания в зону к матери чаще всех приезжал старший сын. Он привозил Варваре передачки, рас­сказывал обо всех новостях.

— Мам, а я большие деньги выиграл.

— Где это повезло? У нас бабы в бараке тоже на­думали играть на деньги, но никому не удалось выиг­рать. Спецчасть застукала! Всех за жопы взяли. Нын­че только гадают, но это дарма.

— Я решился, хотя и не верил. Сыграл с Галкиным в игру «Кто хочет стать миллионером?», и повезло!

— А кто не хочет им стать? — рассмеялась Варя.

— Машину себе купил. Теперь на работу на своих колесах добираюсь.

— Юрка как там? — спросила о младшем сыне уже в конце третьего года заключения.

— Плохо. Пьет по-черному. Клавку всякий день ко­лотит. Дочка у них растет, твоя копия. Как две капли воды похожи. Такая забавная! И характером в тебя.

— Во, Клавдю судьба наказала!

— Ничуть. Дочуху любит. Ее все балуют, даже Вов­ка из Германии посылки ей шлет. Юрка, как ни квасит, о дочке помнит и не обижает никогда.

— И то ладно. Разбегаться не собираются?

— Нет. Грызутся, но живут. Дочь держит.

— Как назвали ее?

— Настенька она, Настасья, Анастасия!

— Хорошее имя. Пусть счастливой и здоровой ра­стет. Авось, хоть один нормальный человек серед них будет.

Незадолго до освобождения к Варваре в зону при­ехали все сыновья. Лишь Володя, уехавший за грани­цу, не сумел появиться. Младший сын прятался за спины старших, изредка смотрел на мать. Он очень изменился внешне, похудел, постарел. Лицо изрезали морщины, побелели виски.

— Чего прячешься? Коль приехал, что-то надо? Го­вори, что привело? — спросила мать сына.

— Дом твой сносить собираются. Взамен квартиру дадут. Ну, а одна получишь однокомнатную. Разве не обидно? Сама знаешь, где мы ютимся, почти в подва­ле. И шансов на получение другого жилья нет совсем. Заработков едва хватает на жратву. Пропиши нас у себя. Помоги хоть этим.

— Я отписала дом всем, кроме тебя,— поджала губы бабка.

— Мам, завещание можно переделать,— предло­жил старший сын.

— Нет, ребятки, не стану менять свое слово. Не могу простить. Болит сердце от обиды, что мой сын позволил чужой бабе ударить мать, а потом в тюрьму посадил. Пусть живет, как судьбой определено. Я ему помогать не стану.

— Ради Насти прости! — попросил старший.

— Не могу!

— Ты же мать, бабушка! Перешагни через свою обиду.

— Нет...

— Ты тоже виновата перед этой семьей. Все же они свои, помириться нужно.

— Ни в жисть. До смерти не прощу. Если б не нуж­да с квартирой, так и не появился б. Тоже мне — сын!

— Ты сама ему запретила.

— Если б не он, я тут не была б.

— Мам, ты самая лучшая, добрая, умная. Зачем нужно столько зла сеять вокруг? — услышала младшего.

— Не лижи мне жопу, она и так мытая! — обрубила зло.

— На, вот фотография дочки. Привез, чтоб гляну­ла. Если ты так, то только на снимке увидишь ее,— сказал сын и, обратившись к братьям, добавил,— я во дворе вас подожду

Варвара не отдала фотографию. Держала ее при себе повсюду, не разлучаясь ни на минуту. Со снимка на бабку смотрели большие синие глаза. Они смея­лись так знакомо, словно кто-то добрый снял со стены в доме Варину детскую фотографию и, переделав на цветную, вернул хозяйке на радость. На обороте снимка внучки было написано: «Бабулечка, я тебя люблю!»

«Настенька, зайка моя! Лапушка! Все я сделаю для тебя. Приму и прощу»...

...— Платонов, Вас Федор Дмитриевич вызывает! — услышал голос сотрудницы отдела в открывшуюся дверь.

— Егор, срочно мчи к Соколову!

— Зачем? Я же недавно был у него.

— Беги!

— Что случилось?

— Твой сын. С ним беда! Руки на себя наложил. Не знаю, сумеют ли спасти его? — сказал Касьянов и предупредил,— Егор, помни: как только увезут осво­божденных, к вечеру обещают новую партию. Их при­нять нужно и оформить сразу. Постарайся вернуться к тому времени.

— Хорошо! — крикнул уже снизу Платонов.

Александр Иванович встретил Егора хмуро. Пожав руку, позвал за собой в больницу.

— Он жив? — спросил Егор неуверенно.

— Сейчас даже не знаю. Когда я уходил, он ды­шал. Вены себе повредил, козел! Кровь так хлестала, всю камеру уделал. Да еще в больничку не хотел, упи­рался сволочь, спешил Соколов.

Когда Егор вошел в палату, Роман лежал под ка­пельницей. Кроме врача, возле него дежурило два ох­ранника, не сводившие с зэка глаз. Следили за каж­дым движением его.

— Ромка, зачем ты это сделал? — присел Егор по­ближе.

Зэк молчал.

— Опять потерял сознание. Слишком много крови потерял. Еще минут десять, и спасать уже было бы некого,— сказал доктор, тяжело вздохнув.

— С чего это он?

— Не знаю. Ко мне его принесли умирающим. Он и теперь не лучше.

— Чем он вены повредил себе? — спросил Пла­тонов.

— Это не мудро. Без проблем мог справиться. Шконки в одиночках оббиты металлом. Что стоит зад­рать угол? Да и при себе имеют всякое. Как ни шмо­нают, все равно проносят с собой стекло и гвозди. Уж до чего только не додумываются наши люди, чтоб адми­нистрации насолить.

— Чтоб поплатиться жизнью? Странная логика...

— Это своего рода бунт. Протест против заточе­ния! Так многие поступают в неволе,— говорил врач.

— При чем здесь администрация зоны? Не она осу­дила. Пусть бы на воле права качал. Здесь ничего не добьется! Наоборот, против себя настроит,— наблюдал Егор за Ромкой.

— Все так. Но эти люди отчаянные, смелые и ча­сто бывают с нервными отклонениями.

— Вломить бы за такие фортели! Да по отклонени­ям! Просто устал от баланды. Захотелось жратвы по­вкуснее. Вот и все! Еще здесь он от работы откосит несколько дней. Передышку себе устроил по полной программе. А Вы говорите отклонения! — усмехнулся Егор и, глянув на Романа, поймал на себе его люто ненавидящий взгляд.— Верните его в камеру!

— Ну, нет! Я подчиняюсь распоряжениям Соколо­ва. Не Вашим. К тому ж больного сейчас перемещать опасно, он под капельницей. Ему на восстановление потребуется время, и я буду настаивать...

— Доктор, тут не гимназия, а зона. Когда до Вас дойдет это? — злился Егор.

— Я понимаю! Но я — врач, а не судья. Потому буду настаивать на лечении.

— А если он у Вас все лекарства сожрет или укра­дет как в прошлый раз?

— В нынешнем комплекте страшнее поноса для него ничего не будет. Конец месяца, все закончилось,— развел руками доктор.

— Слышь, Ромка, зря дуру валял. Ничего тебе не обломится,— рассмеялся Платонов громко и откро­венно.

— Я ни на что не рассчитывал. Только на смерть! — услышали оба.

— С чего бы это? — хохотнул Егор.

— Все надоело. Всё и все! Угробиться хочу! Зачем мне помешали? — послышалось отчаянное.

— Никто больше не помешает. Даже помогу. Что дать тебе? Скажи. Лезвие или веревку с мылом? Не стесняйся,— предложил Платонов.

— Хватит глумиться над больным. Я не позволю расшатывать его и без того хрупкую нервную систему. Человеку надо успокоиться, а вы ему такое говорите! Ведь он сейчас на все способен, на любую крайность. А вы еще подталкиваете в могилу!

— Доктор, вы слишком хорошо думаете об этом негодяе! — злился человек.

— Для меня он — больной!

— Но в зону попал не за это! Он должен отбы­вать наказание, а не валять дурака! Хватит с ним нянчится! Остановили кровь, пусть возвращается в ка­меру!

— Кто б мог поверить, что это — мой отец! — услы­шали оба.

— Отец? Кто отец? — едва успел поймать очки врач.

— Он мой отец! — указал взглядом на Егора Ро­ман и к своему восторгу заметил, как сконфузился и покраснел Платонов.

— Случаются ошибки,— Егор пришел в себя,— от них никто не застрахован. Люди обычно гордятся деть­ми. Тут же все наоборот. Да и мое ли порождение этот негодяй? — глянул Егор на доктора.

Тот задумчиво теребил бородку, просматривая за­писи в своем журнале наличия лекарств в стеклянном шкафчике.

Глава 6. НОВЕНЬКИЕ

Не получился в тот день у Егора разговор с Рома­ном. О причине вскрытия вены не знал и Соколов. Охрана, глянув через глазок, заметила неладное и, пусть с опозданием, но сообщили Александру Ива­новичу.

(Video) Любовное фэнтези / Юмористическое фэнтези / Любовно фантастический роман.

— Я думал, что тебе он расколется.

— Честно говоря, особо не интересовался. Мне сда­ется, что эта бестия любыми судьбами хочет откосить от зоны. Ищет ходы и лазейки, прощупывает, пронюхи­вает всякую слабину.

— Да все понятно. Тебя он будет шантажировать при каждой встрече, так думаю. Не оставайся с ним наедине! — посоветовал Соколов Егору.

— Я знаю, чувствую, что попытка с венами, может, и первая, но не последняя. Прошу тебя, чтобы он не устроил над собой, не вызывай меня к нему. Пойми, он нас обоих станет дергать, потешаться над нами. Я такое не хочу, чтоб зэк лепил из нас посмешищ. Да и чем помогу тебе? Набить морду и охрана сумеет. Без меня ребята справятся. А так, ни с чего, и вообще не стоит. У меня своих забот полно. Сегодня новых привезут, надо поспешить, чтобы не замерзли на тер­ритории.

Он только успел сказать, как зазвонил мобильный, и голос Касьянова ругнул в трубку:

— Присох ты там или еще одного ублюдка стру­жишь? Бабы уже больше часа ждут тебя! Или дождь не видишь? Живее возвращайся!

Через час Егор Платонов приехал в зону.

Десятка два женщин серой кучкой столпились во внутреннем дворе зоны. Они были похожи друг на друга как две капли воды.

Изможденные, усталые, они коротко переговари­вались меж собой. Недоверчиво озирались вокруг. Их роднило одно общее rope.

Платонов, глянув в сопроводительные документы, позвонил начальнику охраны, чтобы тот уже дальше позаботился о новеньких. И вскоре услышал за окном команду охраны:

— Вперед! Не отставать! Шевелись шустрее, телки!

Егор глянул в окно. Впереди прибывших шла вы­сокая худощавая женщина с длинными, как у цапли ногами в короткой, не прикрывающей колени юбке, в куртке до пупка. Выкрашенные в рыжий цвет волосы разметались по плечам. Женщина шагала размашисто, вслед за охранницей, старалась не отставать. За нею кучкой трусили остальные. Замыкала эту разношерст­ную компанию еле державшаяся на ногах старуха. Она то и дело поправляла платок, спадающий на глаза. Переводила дух, плелась дальше, подгоняемая ох­раной.

— Шевелись, старая калоша! — подталкивала ох­ранница окриком, словно кнутом.

Бабка, коротко всхлипнув, семенила, но ноги быст­ро слабели, не было больше сил.

— Бабы подождите меня!—кричала старая.

Но ее не слушали, всем хотелось поскорее спря­таться под крышей от промозглого дождя и отдохнуть после изнурительной, показавшейся вечностью дороги.

— Шестеро — в этот барак! — увела охранница под крышу часть женщин.— Остальные за мной,— повела в другой барак и, заведя женщин в помещение, вскоре вышла, сказав второй охраннице,— с этими нахлеба­емся! Грызутся меж собой как собаки из-за шконок. Никто не хочет лезть наверх. Подай нижние! Разве их на каждую наберешься? Так эти лярвы старухе не хо­тели уступить. Едва не загнали наверх. Тут уж я вме­шалась, сказала, что в «шизо» всем места хватит, и определила старую вниз, ближе к печке. Пусть ноча­ми бока греет.

— А эти не шипели? На бабку не орали?

— Нет, молчали.

Уже на следующий день зэчки из вновь прибывших подрались с бабами, которые отбывали сроки в зоне до них. Налетели с кулаками на бугриху. Та распреде­лила свежачек на самые трудные участки. Двоих заста­вила относить готовую продукцию из цеха на склад. Кипы готовых военных костюмов росли на глазах и ме­шали швеям. Их нужно было убирать вовремя, обсчи­тать поштучно выработку каждой зэчки, вести учет по списку и, принося на склад, не просто сбросить, а раз­ложить готовые костюмы в пачки по размерам. Конеч­но, времени не хватало. Свежачки носились бегом, но все равно не успевали, отставали от швей. Те орали на новеньких, материли. К концу дня вернулись в ба­рак измотанные, злые. А тут еще бугриха наехала на новых:

— Будете дрыхнуть на ходу, попросим всех убрать от нас. Повезут в другую зону, там ни в цех, в тайгу отправят лес валить.

— Чего?! Сама туда сорвешься, мокрица толсто­жопая! Ты кто есть, чтоб тут командовала? — вспых­нула Шурка Астахова и подошла вплотную к брига­дирше.

— Ты, кобыла немецкая! Прикрой свои кривые мосолыги и транду, сука рыжая! Уж не тебя ли в брига­диры?

Неожиданно бугриха отлетела к шконке от тугой Шуркиной пощечины.

— Бабы! — крикнула она.

И тут все зэчки барака сплелись в единый рой. Преж­ние и новые молотили друг друга отчаянно. Особо дерзко дралась Астахова: била кулаками, ногами, го­ловой. Она хватала баб за шкирку и задницу, поднима­ла над головой и швыряла на пол. Другие выбивали кулаками зубы, цеплялись в волосы, вырывая их пу­ками, выкручивали ноги и руки. Стоны, крики, брань вскоре долетели до слуха охраны. Зэчек взяли в коль­цо, нетерпеливо рвались с поводков сторожевые псы.

— Всем разойтись по местам! Иначе спускаем со­бак!— послышалось предупреждение охраны.

Бугриха, да и все прежние зэчки мигом заскочили на верхние шконки. Новые, не зная, решили, что их испугались, вздумали закрепить победу и стали сдер­гивать баб вниз. Но... охранницы не стали повторять и отпустили собак. Те вихрем налетели на зэчек. Псы, не разбираясь, кто прав, кто виноват, мигом оседлали баб. Клочья одежды, кровь и вой заполнили барак. Псы валяли женщин по полу, лезли к горлу. Они кусали руки, грызли спины, плечи, ноги, лица... Зэчки стали похожи на комья крови. Они орали так, что стекла в окнах сотрясались.

С полчаса успокаивали собаки баб. Когда охранни­цы позвали их, ни одна из женщин не могла самосто­ятельно встать на ноги.

И только старая бабка, еще до драки юркнувшая на свою шконку и укрывшаяся одеялом с головой, кре­стилась истово и говорила:

— Спаси нас, Господи, и помоги!

Избитые, покусанные бабы не скоро пришли в себя. Не все заметили, как исчезла охрана. Зэчкам никто не помог, но ругаться вновь и сетовать они боялись.

Бригадирша смотрела на новых, злорадно посмеи­ваясь:

— Ну, как шухер удался? Все отгрызли вам собач­ки? То ли будет, когда в «шизо» загремите? Песики — только разминка.

Больше всех досталось от собак Шурке, но она, сцепив зубы, встала, чтобы не торжествовала и не праздновала свою победу бугриха. Та и не скрывала свою радость.

Пока новенькие привели себя в порядок после пси­ной трепки, в бараке все успокоились. Кто-то спал, дру­гие писали письма, а некоторые разговаривали между собой, сбившись в кучки. Вот так и старуху из новой партии пожалели бабы, обсели бабку со всех сторон. Интересно всем узнать, за что такую дряхлоту в зону упекли.

— Тебя как же звать, мамка? — спросила старую бригадирша.

— Акулина,— ответила тихо, как всегда разговари­вала с начальством.

— За что к нам попала, бабуля?

— Из-за деда своего, кобеля лысого! — выкатились из глаз две слезинки-горошинки.

— Убила его?

— Не-е! Не одолела б. Живой супостат и ноне. Пол­века с им промаялась, уж не то дети, внуки семьи заимели. Правнуки объявились, а на плешатого леша­ка угомону нет. И до сей поры по бабам скачет змей. Смолоду кобель был. Совестно сказать людям, а он как сбесился!

— Сколько ж лет ему? — спрашивали зэчки.

— Много! За семь десятков повалило. Весь как зад­ница голый сделался. Ни единого волоса на голове не уцелело, а озорует ровно вовсе молодой. Хотя завсегда был таким,— вздохнула бабка.

— Бабуль, ты его окалечила?

— Не-е, не достала ни скалкой, ни коромыслом. Сбег окаянный, прямо из рук вырвался. А я бегать не могу, ноги мои болят.

— Так коль убежал, за что тебя судили?

— Я ж видела, куда сбег! Прямиком к соседке, че­рез огород и на месте. Она впустила и дверь — на засов. Мне не открыть, как ни бейся. Эдак с ней он давно путается. Почитай, годов двадцать как ее мужик помер. Он вовсе молодым на тот свет ушел, а и На­дежда молодше меня намного. Чего ей от мово ста­рика надо? Могла б по себе сыскать мужука. Так вот моего вздумала увести и получила. Облила я ее дом бензином и подпалила. Разве не обидно, что мой хозяин там блудничает с этой сукой? Ну, оне вдвух в окно выскочили. Весь деревенский люд видел этот срам. А дед мне сказал, сатана облезлый, мол, если раньше исподтишка к Надьке навещался, теперь навовсе к ней перейду жить. Во, оно как!

— А за что посадили?

— За дом, он — колхозный. Весь начисто сгорел. Не то я спалила, не того, кого надо! И не только за дом, а еще за енту суку, что я ее погубить хотела. А она — колхозная буржуйка! Дак вот за этот чирий на жопе меня сюда запихнули.

— Че-то путаешься, бабка? Сожгла соседский дом, при чем тут старик?

— Как так? Он с той Надькой весь чердак обвалял, петух щипаный! Если б он к ней не бегал, на што мне Надька сдалась бы?

— Бабуль, тебе сколько годков?

— Семь десятков стукнуло.

— На что тебе дед сдался теперь? Ведь не девка! Зачем на его портки цепь надевать? Бегает козел и черт с ним. Самой меньше мороки. На кой ляд за ним бегаешь? Столько лет мучилась, хоть теперь от­дохни от него.

— Какая добрая! Дедом кинуться? Он самой не лишний. Каб не нужен был, давно бы выпихнула.

Все зэчки, что сидели вокруг, расхохотались.

— Бабка Акулина, а какой тебе толк от деда?

— Ну, как так? Все ж мужик! И нынче работает, и пензию получает. Я ж больше дома сидела, детей и внуков растила. По дому, со скотиной, в огороде уп­равлялась, потому по старости пособие дали. На него не прокормишься. И силы не те, подмога нужна, а он сбег к бляди. Эта Надька на весь колхоз — единая мильенщица. Собирает со дворов молоко и свозит в го­род. У нас — за копейки, там за рубли сбывает его. И жирует стерва. Таких, как мой дурак, облапошивает, вокруг пальца крутит.

— А что, других мужиков нет в деревне?

— Пошто так? Имеются! Да только они уж давно по бабам не бегают, врозь даже от своих старух спят. Мой змей бесстыжий со всеми управляется. Надьку чаще других навещает. Она моложе всех. Может, не бегал бы, да, окромя стариков, нету мужиков в де­ревне. Нынче и мой старик в подарок кажной! По­куда я тут маюсь, он не то своих оббегит кажную, а и с соседских деревень прихватит,— сетовала Аку­лина.

— Пока вернешься, женится твой дед! — подзужи­вала бригадирша.

— Типун тебе на язык! — осерчала бабка.

— Сколько лет тюрьмы получила?

— Три года! Авось доживу до воли! А коли не по­везет, одно хотелось бы, чтоб схоронили в своей де­ревне, рядом с родней, и деду подле меня местечко бы оставили. Оно, сколь не прыгай, на том свете еди­но встретимся. От того никому не убежать.

— Баба Акулина, а вы за своего старика по любви вышли?

— Понятное дело. Он на всю деревню первым гар­монистом был. Много девок тогда в деревне водилось. И красивые, и богатые, и грамотные, а он меня выб­рал. Да только годы и энту любовь иссушили. А уж чего только ни пережили мы: и войну, и голодуху. Сколь­ко бед перенесли! Аж кровь с горя сохнет. Радостев навовсе мало. Их только на вздох хватало, чтоб с горя не задохнуться,— умолкла бабка.

— А ты за что? — спросили зэчки Шурку Астахову.

Та сморщилась, отвернулась, не захотела отвечать.

Не любила ворошить прошлое, но бабы были назой­ливы:

— Какой срок у тебя?

— Большой! Червонец.

— Десять лет? За что так круто? — удивилась буг­риха, подсев поближе к Шурке.

— Долгая у меня история,— тяжело вздохнула Ас­тахова.

— Куда спешим? Завтра выходной, выспимся. Не­бось, из-за любви погорела?

Шура широко, по-детски наивно распахнула глаза:

— Как угадала?

— По твоим вздохам! А еще по злу. Много его в те­бе. Такое не случайно. Лишь очень обиженные на жизнь вот так дерутся.

— Меня старший брат вырастил. Сам один был за всех: и за папку, и за мамку Драться учил. Мне это больше других сгодилось,— понурила голову женщи­на.— А Женька в нашем дворе жил. Я его и не заме­чала. Такой дохлый, одни глаза и уши — топориками. Кому нужен выкидыш? Мы уже кайфовали на дискоте­ках, в барах.

— Ты «пахала» где-нибудь?

— Зачем? У меня братан корефанил с рэкетом. По­том сам стал крутым. «Крышевал» вместе с братана­ми полгорода. И дышали кайфово. У нас было все, «бабки» пачками считали. Отказа — ни в чем. Весело шло время, но однажды на дискотеке я приметила парня. Он флиртовал с какой-то мартышкой. Мне было плевать на нее. Глянулся тот отморозок, и я вздумала заклеить его, вырвать у той кикиморы. Ну, стала к нему подъезжать на всех колесах. А он смеется: «Шур, ты что? Не узнала? Это ж я, Женька! В одном дворе жи­вем». Я охренела. Вот это прокол! И поперла напро­лом. Он смотрел, ничего не понимая. А я заторчала от него. Мне до него никто вот так не нравился. Ну, что делать? Хочу его и все тут! Сама притащила его к себе домой. Накрыла на стол, кручусь вокруг Женьки, как алкаш вокруг пузыря. Чмокаю, глажу, пощипываю, по­кусываю, даю знать ему, что я на полном взводе. Нуж­но только руку протянуть или в постель толкнуть. Но мой хахаль сидит и не чешется. Меня уже всю пробра­ло. Поставила перед ним коньяк, думала, поднимет тонус. Хрен там! Холодный как лед сидит Женька, и ни одна жилка не дрогнула. Я уже даже и на колени к не­му садилась.

— Никак не разбирало его?

— Нет. Да ладно б так, а то глянул на меня, вылу­пившись, и спрашивает: «Шур, а вдруг я не здоров? Как не боишься?» Я с его коленей — кувырком. А тот лох как захохочет и лопочет мне: «Шурка, я тебе как своей дворовой всю правду открою! Никакой я не боль­ной. Я, если хочешь знать, еще ни с одной девкой не был. Я не хочу размениваться, люблю одну девчонку, но она меня не замечает. Кроме нее, никакая не нуж­на!» Сколько я ни ломала его, ничего не состоялось. Я горю, а ему — по барабану. Ну, распили мы с ним еще бутылку, он, потрох, давай мне уши в кольца гнуть, мол, как плохо иметь в братьях рэкетира, которого никто не уважает, а только боятся и ненавидят. Говорит, что его руки по плечи в крови, и никто из нормальных ребят не женится на мне из-за брата, постыдятся такого род­ства. Ну, так-то стал доставать понемногу. Я его, отмо­розка, успокаивала, мол, какое тебе дело до брата? А он в ответ: «И ты не лучше! Такая же». И самое обид­ное вякнул, мол, он скорее согласился бы переспать со старой бомжихой, с последней из проституток, но не со мной. Потому что я, видите ли, для него такая же отрыжка банды рэкетиров, как мой брат. Завел меня капитально. Я мигом забыла, чего от него хотела. Все отгорело и погасло. Скажи, а кто выдержал бы? Сидит падла, жрет наш коньяк, не подавился. Это ни западло! И тут же поливает всех нас последними словами. Вроде хуже нас в целом свете нет. Сама не знаю, как все получилось дальше? Как попал под руку нож? За­садила я его Женьке по самую рукоятку. Он тоже не ожидал. Только успел спросить: «За что?» И тут же свалился на пол, уже готовый. Ну, брат мне долго морду квасил. Женьку они погрузили ночью в багажник и увез­ли. Но Женькина мать подняла на ноги всех ментов, ту девку, с которой он был на дискотеке. Она указала на меня, и лягавые доперли. Меня кинули в одиночку, а через месяц я сломалась, раскололась сама.

— Слабачка!—фыркнула бугриха.

— Ты сама кисла в одиночке? — спросила ее Шурка.

— Нет, не приходилось.

— Тогда заткнись. Любой может пережить голод, холод. Из меня кулаками пытались вышибить призна­ния, подвешивали за руки на дверь и хлопали ею трое суток изо всех сил. Ни слова не выбили, не выдавили. Холодной водой обливали, поджигали ступни зажигал­ками, били ремнями. Ни слова не добились. Одиночку не выдержал даже брат, сказал через два месяца, где закопал Женьку.

— Так на тебя и повесили «мокроту»? — спросила бугриха умолкшую Астахову.

— А на кого еще? Брат хотел на себя взять, чтоб меня от зоны отмазать, но не обломилось. Следова­тель попался ушлый.

За эту ночь зэчки перезнакомились, узнали друг о друге все.

Егор Платонов тем временем просматривал, изу­чал дела вновь прибывших осужденных. Не из любо­пытства интересовался, кто из женщин и за что полу­чил сроки лишения свободы. Ему нужно было знать, кто из баб станет новым лидером в бараке. Ведь вот нынешняя бригадирша вот-вот выйдет на волю. Она умело держала в руках зэчек и не конфликтовала с администрацией, как бригадирша соседнего барака.

Конечно, зэчки сами назначат бугрихой ту, у какой самый большой срок, самое тяжелое обвинение, уве­систые кулаки, широкая дерзкая глотка, большое са­момнение и непререкаемый авторитет средь зэчек зоны.

Платонов вчитывался в обвинения по уголовным делам. «Вот это да! Десять лет получила!—читает приговор, вынесенный Александре Астаховой.— Убий­ство? Крутая баба! Хотя, чему удивляться? Брат рас­тил, а он рэкетир. Вот и выпестовал свою копию только в юбке,— качает человек головой, понимая заранее, что именно она станет следующей бригадиршей.— Найти с нею общий язык будет очень сложно»,— пони­мает Платонов.

Ознакомившись с делом Астаховой, он изучил и другие дела. Шура была не единственной, кого суд приговорил к десяти годам лишения свободы с отбы­тием наказания в исправительно-трудовой колонии с общим режимом содержания.

Были в последней партии зэчек еще двое: Анна Павлова и Галина Шевцова. Они были страшнее Аста­ховой, жестче и свирепее той. Даже у Егора, видав­шего виды, после прочтения обвинений этим двоим, мурашки поползли по коже.

«Что осталось в них от женщин? Зверюги какие-то! Да такие ни с кем и ни с чем считаться не станут ради своего»,— решил встретиться с обеими, поговорить лично, начистоту.

Выбрав удобный момент, когда зэчки должны были привести в порядок барак и подготовить его к зиме, а отсутствие кого-то не столь заметно, попросил охра­ну привести к нему в спецчасть Анну Павлову. Зара­нее подготовился к этой встрече: наглухо закрыл окна и форточки, убрал со стола и сейфа все тяжелые предметы, вынес лишние стулья, ни одного телефон­ного аппарата на столе. Даже с подоконников все уб­рано до пылинки. Сам сел так, чтобы хорошо видеть не только лицо зэчки, но и каждое изменение в нем.

Павлова вошла в кабинет к Платонову, ничуть не смушаясь и не робея. Пытливо, изучающе посмотрела на Егора, уверенно села на табурет, привинченный к полу.

— Как устроились, Анна? Осваиваетесь на рабо­те? — сбил бабу с толку.

Она ждала других вопросов: о драке, мордобое в бараке, где она не отсиживалась на верхней шконке. Подбитый глаз, утонувший в багровом синяке, еще и теперь саднил и болел.

— Все в ажуре. Сдышались. А на «пахоте» тоже втянемся. Куда деваться нам? — ответила глухо.

— Не обижают вас?

— Я сама сумею из любой душу вытрясти,— бро­сила жадный взгляд на пачку сигарет.

Егор перехватил его и предложил:

— Курите.

Анна, немного помявшись, взяла сигарету, прикури­ла, затянулась и мигом изменилась. Лицо разглади­лось от морщин, исчезли напряжение и суровость.

Платонов не торопил, не засыпал женщину вопро­сами. Он понимал, что, может, она станет бригадир­шей зэчек в своем бараке, и от того, как сложатся отношения и понимание, во многом будет зависеть будущая работа обоих.

— Как с бригадиршей дела обстоят? Не грузит выше возможностей?

— Попыталась поначалу, но не обломилось. Сде­лали наезд. Теперь все стихли, поняли, что и мы могем махаться. Перестали срываться на нас. Нынче спо­койно «пашем».

— Лично вас на какую операцию поставили?

— Швеей.

— Так сразу? — удивился Платонов.

— А что мудрого? Тут даже думать не над чем, только руки заняты, голова свободна.

— О чем же думаете на работе? — спросил Егор.

— О всяком,— отвернулась Анна, вздохнув.

— Ну, а чаще всего?

— Конечно, о доме,— опустила голову.

— Кто остался у вас на воле?

— Сын. Еще мать — свекровь моя.

— Они вместе живут или врозь?

— Понятно, что вдвоем. Трудно им теперь без меня. Но куда деваться? Придется ждать. Может, еще встре­тимся, а может, нет. Если увидимся, то какими? Уже не прежними,— вздыхала женщина.

— Сыну сколько лет?

— Десять исполнилось недавно, свекрови — шесть­десят.

— Не огорчайтесь, время не всегда губит людей, чаще лечит. Заставляет обдумать и простить многое, сделать верные выводы, отсеять врагов от друзей, а главное, дает передышку.

— Слишком долгая она,— отмахнулась баба.

— Анна, у вас мать жива? Ждет?

— Не хочу знать о ней! — нахмурилась зэчка. За­курив новую сигарету, заговорила сквозь усиленно сдер­живаемые рыдания.— На таких как она только обойму не жаль. Зачем земля этих сук на себе носит? Давить их надо сразу, как только меж ног показались.

— Успокойся, Анна! Здесь никто не достанет,— уте­шал Платонов.

— Попробовала бы возникнуть! Своими руками урыла б паскуду!

— За что так? — удивился Егор.

— Ладно, это мои счеты, мое дело!

— Вы с нею жили?

— До восьми лет. Мы тогда жили в Армении. Ну, как жили? С моим отцом разбежались, она привела отчима. А их, отчимов, было больше, чем вшей на го­лове. И все ко мне прикипались. Мать пила, а ее ха­хали с будуна частенько нас путали. И только когда я поднимала крик на весь дом или хваталась за шило, тогда от меня отставали. Последнему бок проколола. Он решил отомстить и вывез меня за границу, вернее, продал арабу. Не знаю, в гарем или в рабыни, только связали меня веревками по рукам и ногам, тюками забросали, так и провезли, как овцу, через кордоны. Через два дня достали. Дали пожрать, велели помыться, нацепили их балахоны и втолкнули в спальню хозяи­на. Я поняла все. Ведь и до него ко мне мужики лезли, но они были пьяными, а этот трезвый. Я первым де­лом попыталась убежать, но не получилось. Меня поймали и здорово избили. Привели опять к хозяину. Сопротивляться не было сил, и пожилой мужик вос­пользовался... Он исщипал, искусал, измучил до того, что я влезла в петлю, думая, что стороживший меня евнух уснул. Но я ошиблась. Он вырвал веревку из рук и привел к хозяину. Тот посадил в подвал. Две недели держали в темноте и голоде. Давали одну лепешку и кружку воды, чтоб поумнела и покорилась. Меня учи­ли, как надо ублажать хозяина. Я представить такое не могла.

— А убежать была возможность? — спросил Егор.

— У первого хозяина — нет. Но я ему быстро надое­ла своим упрямством и отказами. Поэтому он вскоре про­дал меня кочевникам, те — старику, выжившему из ума. От него я сбежала с пастухами и пришла в Азербай­джан. Хорошо, что последнего хозяина, старика, трях­нуть сумела. Иначе до сих пор мучилась бы за кордо­ном, перепродавали б меня из рук в руки как последнюю путану. Хотя там продать или купить бабу совсем не за­зорно. Даже в порядке вещей. Вот только нам к тому ни­когда не привыкнуть. Потому не захотела там остаться.

— А могла?

— Конечно! Там на русских баб спрос высокий, но меня невзлюбили за то, что хозяину в морду въехала. Ихние бабы о таком подумать не смеют. Мы не думав­ши,— рассмеялась Анна и добавила,— я когда влепи­ла в морду ему, думала, что зверюгам швырнет. Но он жадным оказался: что можно продать, не выкинет. Я того не знала. Эта жадность его спасла меня.

— А за что ударила?

— Извергом был! Мало насиловать, еще саму истезал. Вся черно-синяя ходила. Грудь едва обознача­лась, а он чуть не отгрыз ее.

— А на Сахалине как оказалась? — спросил Пла­тонов, сверяя услышанное с прочитанным в деле.

— Судили нас здесь. Я ж после Азербайджана еще долго скиталась, покуда не вышла за своего замуж. Он — белорус. Думалось, все, завяжу со своими дев­ками, стану дышать как все.

— А что за девки?

— Компания. Ну, трясли некоторых. Чего глаза на лоб выскочили? Таких как вы не трогали. Что толку? И сейчас селедкой с луком несет,— рассмеялась Анна.— Мы «накрывали» «махровых». У кого «бабки» не считаны, «рыжуха» не меряна. От них отборным коньяком за версту перло.

— Рисковали, могли на фартовых напороться.

— Такое по неопытности бывает, а уж потом глаз наметанным становится. И уж стремачили их до пос­леднего, всяких деляг. Ни один из наших лап не выс­кочил.

— Из-за денег?

— Нет, ни та основа. Я ж говорила, что замуж выш­ла за Остапа. Он в дальнобойщики устроился, мотал­ся с грузами за рубеж и обратно. Доставалось ему в дороге то от рэкета, то от ментов отбивался. Сколько раз его ранили, счету нет. За такую работу надо пла­тить как положено, но хозяин—жлоб. По три-четыре месяца денег вообще не давал. А когда водилы «наез­жали», он отдавал «бабки» и сообщал ментовской бан­де, кому сколько выдал. Те окружали на дороге. Если добровольно не отдавал, убивали и забирали у мерт­вого. Так и с Остапом случилось. Его патронов на всех ментов не хватило. Только двоих уложил насмерть. Остальные самого урыли. Но самое обидное, что мимо той разборки проехали пять машин, все видели, поня­ли, но никто не тормознул, чтобы спасти, выручить Остапа. Даже когда его убили, не подобрали свои во­дители. Испугались крутых и ментов. Я только через три дня узнала, что случилось с мужем. Хозяин мне на похороны кинул, не раскололся, что сам наводчиком был,— Анна прикурила сигарету, не прося.— Я тогда пообещала мертвому Остапу, что отомщу за него всем, каждому обидчику. И разыскала своих девок. Конечно, уже не всех. Часть убили, другие ушли в «откол». Мень­ше половины уцелело. Но этого хватило. Нас мало, зато пороха с лихвой. Ну, и пошли на «охоту», снова в дело! Первыми отловили тех, кто погасил Остапа. А это пятеро ментов. Мы их на «хазу» уволокли, на халявный балдеж. Потом на природу выехали. Споили всех, они и не заподозрили ничего, к девкам липли. А те у меня — смак, как с картинок, да еще полуголые! Менты и «заторчали», не дошло, что в могиле двумя ногами стоят. Конечно, всех перекрошили. Ох, и шухер поднялся тогда по городу. Искали их с собаками, да хрен чего нашли. А мы за рэкет взялись. Эти козлы — в спайке с ментами, у них в подельщиках дышали! Помогали гробить водил-дальнобойщиков, потом ма­шины с товаром угоняли и загоняли уже за «бабки».

— Как Вы смогли определить среди них винова­тых? — удивился Платонов.

— Когда захочет женщина, она вытянет из мужика все до капли и слова. Так и тут. Отловили Тимура, он на тот момент «паханил» и «крышевал». Затянули в свой улей. Ой, как цвел тот отморозок, когда с нами остался наедине. Все мы взялись ублажать его. Он и разомлел. В натуре поверил, что лучшего хахаля свет не видел. Девки ради дела постарались на совесть. Так-то вот за вечер и ночь все из него выдавили, всех назвал, даже где кто живет и как найти. Мы не промед­лили,— сказала Анна сквозь стиснутые зубы.

— Анна, и этих убили?

— Вы дело мое смотрели. Зачем спрашиваете? Не знали причину, я ее назвала. Не проговорилась о ней в ментовке, потому что тогда не додышала бы до суда.

— А дальнобойщиков зачем ловили?

— Тех, кто Остапу не помог, проехали мимо, не остановились. Мы не тронули груз и машины, нам нуж­ны были водилы. Машины обчистили такие же, как они, шакалы. Они слетелись, сбежались на падаль, сооб­щили ментам, но забрав товар, не раскололись в том даже на суде.

— А на чем попались сами? — поинтересовался Егор.

— На мелочи. О нас легенды пошли по всем доро­гам. Уж чего не сочиняли люди! Смешно было слу­шать. Людоедками и ведьмами называли.

— Откуда же узнали, что это проделки женщин?

— По следам, которые оставались после нас. На Тимуре нашли следы губной помады, они же остались и на ментах. А на земле отпечатки женских туфель. Да это не мудро, хватало тому доказательств. В прокура­туре и теперь работают умные следователи, старой закалки. Так-то и вышли они на наш след.

— Теперь жалеешь обо всем?

— Ага, что не отловили главного лягавого, который развел тот бардак в ментовке! А ведь охотились, стремачили гада! Но не обломилось его прижучить. Вот с этого сдернули бы шкуру до самых пяток. Зубами его загрызла б! — невольно обнажила Анна большие как у лошади зубы, щелкнула ими так, что Платонов поневоле поспешил отодвинуться от стола, наслушав­шись о приключениях бабьей банды.

— У многих убили мужей, которые работали даль­нобойщиками, но они не сколачивали банды, не дела­ли налеты. Добивались наказания виновных законным путем, а не самосудом.

— Вы эти сказки другим в «лопухи» вложите, но ни мне. Я с детства не люблю брехни. Нет у нас Закона. А если и есть, только на бумаге. Жаль, что применяют его не по назначению. Может, моя жизнь сложилась бы иначе, и не попала б птичка в клетку,— усмехну­лась грустно.

— А как вы попали на Сахалин?

— Мой отчим с матерью сюда переехали. Думали, что тут деньги приливом на берег выкидывает. Я гово­рила, что он со мною утворил, и решила с ним уви­деться в последний раз. К тому ж мы все почувствова­ли, что вокруг нас сжимается кольцо, и с материка надо скорее сорваться как можно дальше. Вот и уеха­ли. Трое, которые не смотались, остались там, попухли раньше. Мы почти год дышали на воле, но все равно не повезло.

— А где теперь ваша семья живет?

— Они ни при чем. Их не трогайте.

— И не собирался. Я по другому поводу о них спро­сил. Может, свой заработок станете им перечислять? Жить же как-то надо!

— Обязательно. Я напишу заявление,— успокои­лась женщина.

— Анна, ну, а с отчимом встретились? — спросил Платонов.

— Конечно! Я до смерти спокойно уснуть не смог­ла бы, если б он своей смертью откинулся. На нем сама точку поставила.

— Мать знает?

— Какое мне до нее дело? Я с нею не говорила. Она как-никак родила. Вот дальше не смогла растить путем. На чужого мужика доверила, он и отмочил. Я свое детство и в гробу не забуду, а все он...

— Где ж его приловила?

— В бухарнике, ну, в пивнушке на вокзале. Узнала, хотя много лет прошло. Предложила выпить, он — с ра­достью. Сказала, что дело к нему имею. Ну, и привела на морской берег. Там спросила, помнит ли он Анну? Он не сразу врубился. Зато когда напомнила, глаза на лоб полезли: «Я и не думал, что ты жива! Арабы про­сто так баб не отпускают, либо в гарем, либо в могилу загоняют. Третьего не дано». Ответила ему, что пере­продали меня, и так больно стало! Вспомнились все муки! Сказала отчиму, что не жилец он больше, при­шла его очередь ответ держать. Нет, не плакал, не убегал, только спросил тихо: «А мертвого меня про­стишь?». Я не хотела врать и промолчала. А моя ма­маша, как я услышала, совсем спилась. Во время похорон уснула в машине рядом с гробом отчима. Плохо это, но и тут не исправить ничего. Поздно,— вздохнула Анна.

— Много пережито, что и говорить. Как все выдер­жала? Понятно, от чего сама стала вот такой жесткой! Но ведь вокруг люди, не повинные в твоих горестях, и пережили не меньше. Их тоже понять надо и поща­дить, не подставлять под новые беды. Я вас хорошо понял. Жаль, что судьба вот так коряво сложилась. И все ж нельзя забывать другое, жизнь не заканчива­ется, и после зоны вам предстоит выйти на волю. Как распорядитесь будущим, зависит от вас самой. Я же­лаю вам счастья,— улыбался Егор.

— Вы так говорите, как будто я выхожу на свободу, а мне возвращаться в барак. И десять лет впереди. Кто знает, что за это время может случиться?

— Я думаю, все будет хорошо! И мы с вами никогда не станем врагами,— пытливо заглянул в глаза Анне.

Та не отвернулась:

— Зачем мне с вами враждовать? Какое отноше­ние имеете к моим бедам? Я не живу вслепую. Вы сумели выслушать меня, другие на это оказались не­способными. Хотя, может, все к лучшему?

— Аня, когда вдруг нахлынет, и на душе станет не­выносимо, передай охране, что хочешь увидеться. Пе­рекуришь здесь...

— Не смогу. Сучью метку влепят. Докажи им, что перекурить ходила, а не заложить кого-то. Ведь всяк по себе меряет,— встала нехотя с табуретки и сказала тихо,— спасибо вам за все.

Вскоре охрана вернула ее в барак.

Егор хотел вызвать Галину Шевцову. До вечера еще оставалось время, но пришла почта. В ней оказалось много официальной, служебной корреспонденции. Пока разобрался, за окном стемнело, и рабочий день давно закончился.

«Завтра выходной! Ох, и отосплюсь! До обеда не встану»,— потянулся Егор и тут же поднял трубку с за­голосившего телефона.

— Егор, поедем завтра в тайгу? Грибов наберем, орехов! Подышим лесом, а то уже засиделись в каби­нетах! Не только пыль на ушах собралась, задницу мхом обносить стало. Внуки уже не дают покоя, стланиковых орехов хотят. Давай и ты! Бери рюкзак и пару мешков. Этого тебе на зиму хватит,— смеялся Касья­нов в трубку.

— Соколов поедет с нами?

— Непременно! Саша тайгу любит. Не усидит дома. Рано нас в старики списывать!

— Когда сорвемся? — спросил Платонов.

— Завтра, часов в шесть отчалим,— услышал в ответ.

— Тогда домой нужно, чтоб успеть выспаться,— ска­зал Егор.

— С почтой разобрался?

— Только что справился!

— Ну, давай выскакивай,— позвал Федор Дмитри­евич.

Егор сел к нему рядом, на заднее сиденье. Кась­янов весело сказал:

— Хочу от всех оторваться в этот раз. Прошлый выходной бездарно прошел. На базар с женой ходили. Вот где порадовался, что не бабой на свет родился. У них забот и запросов — полная голова. Зарплаты ни­как на все не хватает. Забыла, сколько лет вместе живем, когда поженились, о моих днях рождения не помнит. А вот что детям и внукам нужно, разбуди средь ночи, мигом скажет. Неужели все бабы такие? В голо­ве— домашний компьютер, а вот в сердце — ни хре­на. Куда любовь делась? А ведь была...

Егор выскочил из машины у самого подъезда. В предвкушении завтрашней поездки мигом взлетел на свой этаж и впервые удивился: теща не бежала бегом, не семенила к двери как обычно, а шла степен­но. Это Платонов услышал сразу и понял, что-то про­изошло. «Может, Томка ее к себе позвала? Вот и за­важничала»,— подумал человек.

Мария Тарасовна открыла двери и вдруг засмуща­лась, покраснела.

— А у меня гость,— сказала, словно извинилась перед зятем.

Егор прошел в зал, увидел плотного пожилого че­ловека. Он пил чай. Теща даже пирог перед ним по­ставила.

Мужчины познакомились.

— Иван Степанович,— гость подал руку.— Вы уж извините меня за вторжение. В гости к Марии Тара­совне, можно сказать, нагло напросился. Недостаток общения пригнал.

— Это хорошо, что у вас есть общие темы! — по­радовался Егор.

— Садись, поешь,— позвала теща к столу.

Иван Степанович, словно продолжая разговор с Ма­рией Тарасовной, рассказал, что работает в морпорту дизелистом на буксирном судне.

— Водим баржи, груженые лесом от причала на пароходы. Уже десять лет! Раньше на больших кораб­лях работал, на торговых, но... случилась беда. При­шлось смириться. Ситуация вынудила.

— Молодые выдавили? — спросил Егор.

— Со старпомом повздорили. Он подставил меня как мальчишку. А ведь я лоцманом ходил. Все аквато­рии знал на зубок, все морские пути-дороги помнил лучше своей квартиры. Любое судно мог привести к причалу. Без единого замечания работал. Но, как говорится, на каждую старуху своя прореха сыщется. Так и у нас случилось. Возвращались из Японии с боль­шим перегрузом. Старпом постарался, нахватал ма­шин под заказ, да трюмы битком загружены. По палу­бе не пройти, только если боком. Хотя, если честно, от Японии к нам — что раз плюнуть, рукой подать, со­всем рядом. Но поднялся шторм. Нам бы не спешить к берегу, переждать, дрейфовать в море, пока непо­годь уляжется. Но старший помощник капитана на дыбы встал. Спешил отдать машины заказчикам. Но погода с ним не согласилась. Нас закрутило так, что души б не потерять. А старпом свое: «Полный ход к причалу!» Где он его увидел? Никто ничего не может разглядеть. Оно и понятно, двенадцать баллов! Я командую дер­жаться подальше от берега, ведь по моим расчетам проходили мимо мыса Терпения, самого коварного места на пути: там рифы как клыки дракона на каж­дом дюйме торчат. Сколько раз о них пропороли брю­хо, не счесть. А в шторм, когда берег не виден, лучше на глубину уйти, так безопаснее. Но старпом как с ума сошел, командует к берегу, и все на том!

— А он что, не знал как нужно?

— Испугался, что шторм машины смоет. Он в них вложил все. Вот и бесился. На меня с кулаками пры­гал. Он по своему положению много выше, чем я. Ко­нечно, его команда слушалась и взяла курс к берегу. Сколько мы миль прошли, определить было невозмож­но. Волны поднялись выше корабля втрое. Нас швы­ряло как пустой бочонок. Судно валило, захлестыва­ло, крутило. Все мужики молили, скорее бы к берегу, хоть в какое-то укрытие. Но нас подхватило течение и понесло по воле волн. Судно перестало слушаться управления. Я понял, мы у мыса Терпения, только там случались подобные передряги, и скомандовал дизе­листам, чтоб дали задний ход. Но было поздно. В сле­дующий миг мы все увидели скалу. Она мигом надви­нулась на нас. Судно врезалось в нее, я не помнил, как оказался на берегу: вытащила команда или выки­нуло волной? С несколькими переломами очнулся в больнице. Весь в гипсе как каменная кукла. Только глаза и рот не забинтованы. В тот же день узнал, что восемь человек с нашего корабля погибли, и капитан... Судно разнесло в щепки. Все матросы, выжившие в тот день, лежат по больницам. Иные навсегда остались калеками,— закурил человек и долго молчал.— Что машины? Их купить можно, а вот людей не вернуть. Вину за них и судно повесили на меня,— отвернулся к окну.

— А как же старпом, его приказы?

— Он в психушку попал. Что возьмешь с такого? Но без наказания не могли обойтись. И только встал на ноги, оказался перед судом. Защитить, сказать в мое оправдание было некому. Так и отбыл я свои пять лет на Атосе. Ох. И зона! Она мне и теперь по ночам снится, хоть столько лет прошло. За душу дер­жит память коваными цепями.

— Иван Степанович, кто тогда был начальником зоны? — спросил Платонов.

— Ее только принял Соколов. Его предшественник был редким козлом!

— А я другое слышал,— не поверил Егор.

— Брось! Кто хвалить мог? При нем зону держали фартовые. Как зэкам доставалось, говорить не хочу!

— При Соколове лучше стало?

— Что общего? Он воров «пахать» заставил. Пе­рекрыл кислород блатным. Они раньше получки отни­мали до копейки. Барахло забирали, особо тепляк.

— Выходит, хлебнули вы там?

— С фартовыми и у меня случались разборки. Хотя, это уже не то, что прежде. Раньше ворье не говорило с работягами. Чуть кто рот открыл, «перо» или шило в бок воткнут, и разбирайся потом с ними. Они и ночью возникали, когда хотели с кем-то рас­правиться.

— Теперь они под «седлом» ходят. Чуть что, в «шизо» на месяц влетают. Оттуда — на карачках. Так что блатари свои права больше не качают,— сказал Егор.

— Слышал я о том, но, как бы там ни стало, покоя от них не ждите. Ухо всегда надо держать востро. Ведь двоих начальников этой зоны фартовые убили, а уж охранников и вовсе без счета!

— Я о том не слыхал.

— Как-нибудь расскажу. Слышал и я о таком от зэков-старожилов. Те все помнят. И меня в свое время предупредили, не лезть на рожон с блатарями, себе спокойней будет. Ведь эти отморозки сумеют и на воле достать через года. Такое было.

— Иван Степанович, выходит, вы знали пахана по кличке Медведь?

— Конечно, зверюга отменный! Я не о внешности, о его сути! Таких нужно сразу истреблять. С малолет­ства. Чтоб землю не загаживал и беду не сеял вокруг. Он и теперь во сне к моему горлу лезет. Удавить хочет.

— И к вам? — удивился Егор.

— Покоя не давал, пока не нашел Кондрата, но и теперь нет-нет да и прискочит потрох со своими «клешнями».

— Он и Соколова достал, и Ефремова! — не вы­держал, поделился Платонов.

— Не мудро! Это он умеет! Вся зона в его лапах...

— Нет его! Умер!

— Правда? Ну, повезло!

— Так и мертвый возникает к мужикам.

— К Кондрату нужно им, если тот жив.

— Ходили, лечил он их. Полегче стало, но совсем отвязаться не получается.

— Значит, Кондрат еще лечить должен. Попросить старика надо.

— А скажите, как могут зэки убежать из той зоны, минуя вышки, заборы, собак, дворы и охрану? Сколь­ко раз линяли козлы! Случалось, уже в городе их ло­вили. Вы слышали о лазейке?

— На это не могу ответить.

— Почему?

— Не мой секрет.

— Мы все обыскали...

— Напрасно ищите. Не найдете.

— Иван Степанович, но ведь этой лазейкой после­дние негодяи пользуются.

— Слыхал о том.

— Так помогите нам.

— Тогда самого фартовые достанут. Ведь, кроме меня, лишь двоим известно. Но они далеко, их не взять, а я ря­дом. Блатари каждый год на волю выходят. Им меня сыскать, как два пальца обоссать,— глянул на Марию Тарасовну, извинился за грубость и сказал Егору,— да­вай не будем продолжать. Эта тема для нас — табу. И все на том. Я пришел в гости к Марии, пора ей уде­лить внимание,— повернулся к теще и заворковал с нею.

Как ни пытался Егор вернуться к беседе, из этой затеи ничего не получилось.

Какой там сон? Платонов даже об ужине забыл. Так хотелось ему узнать, где находится та лазейка, но гость наотрез отказался говорить о ней.

«Видимо, он сам ни хрена не знает. Или выламы­вается, набивает цену,— Егор не поверил, что Иван Степанович боится расправы фартовых.— Больше пе­режил, а это в дрожи держит. Брехня!» — подумал че­ловек и решил не продолжать разговор с Иваном Сте­пановичем. Извинившись, пошел спать.

Но гость окликнул:

— Егор, слышишь? Возле бани поищите. Сам не пользовался, не пытался бежать. В глаза не видел тот подземник. Через него вода после мытья уходит в реку. Эта канализация еще японцами сделана. Дешевая и надежная. Тогда зэков на Атосе не было. Малолюд­ным и красивым был тот остров. Он и теперь был бы украшением, если б не сторожевые вышки и колючая проволока вокруг зоны.

— Подождите, уж если сточная вода уходит по той лазейке, значит, она не возле бани, а под ней. В самой бане она должна быть. Но как не пронюхала охрана? Ведь, считай, что на глазах зэки уходили,— засомне­вался Платонов.

— Я же сказал, лично не видел. Знаю только ориен­тир— баня. Хотите — ищите, не заинтересуетесь — ваше дело.

Едва Егор увидел Соколова утром, поспешил рас­сказать ему о вчерашнем разговоре с Иваном Степа­новичем.

— Насвистел он тебе, за «лопуха» посчитал тот флотский. Мы в бане только за последние пять лет трижды полы заменили полностью. Не перебирали, а настелили их заново. Доски там гниют от сырости очень быстро, потому ремонтируем часто. Я сам все осмотрел, хотел предложить цементную стяжку под до­щатый настил, да где там? О кафельной плитке речи не может идти. Всю разопрет, вытолкнет, полопается. Где там ход? Я каждый сантиметр своими руками про­щупал. Тебя тот фрайер «на понял» взял. Откуда его теща выкопала?

— Не успел спросить.

— Отвадь его от дома и запрети бабке хвостом крутить. В ее возрасте уже о душе заботиться надо, а у нее еще течки случаются. Тьфу, чертовые дочки! Уже в могиле двумя ногами стоит, но все ж смотрит, какой козел в соседях? Стоит ли к нему ночью дырку крутить? — хохотнул Соколов коротко.

— Это я предположил, что канализация под баней. Он говорил, что рядом. Сбоку, сам, мол, не видел. Слы­шал от мужиков.

— Егор, рядом с баней лопухи растут в мой рост. Ты когда-нибудь пытался вырвать лопух с корнем?

— Зачем он мне? — не понял Егор.

— Молодец, что не пытался. Не получится. Пупок сорвешь. У Лопуха очень крепкие и глубокие корни.

В пустоте расти не будут, им земля нужна. А на лазей­ке была бы лысина. Уверяю тебя, нет такой!

— Хотя бы проверил! А вдруг найдешь! — не вы­держал Касьянов, вступившись за Егора.

— Не хочу посмешищем стать в глазах всех. Там и охрана лопухи косит перед каждой баней. Чем чаще их скашивают, тем они быстрее растут.

— Дело твое! — отмахнулся Егор.

— Лучше спросил бы, как твой «огрызок» канает? Уже всех до печенок достал, козел! Представляешь, прибил себя к полу гвоздями за ноги!

— Зачем? — удивился Касьянов.

— Против работы бастовал! Считает, что уборка двора унижает его человеческое достоинство,— отве­тил Соколов.

— Сунь в одиночку на неделю без жратвы. Быстро опомнится,— предложил Егор.

— Я так и сделал. Даже матраца на шконку не дали. Он три дня орал как резаный. Поголовно всех матом крыл. Потом затих, словно передышку взял. Глянули, а он головой в стену долбанулся с разбегу, и черепуш­ка поехала, глаза на лоб. Мы его не стали в больничку относить, сам продышится. Устали с ним. Всякий день морока с гадом,— оглянулся Соколов, но Егор его не слушал.

Он смотрел в окно на пробегавшую мимо тайгу.

Касьянов остановил машину на лужайке, спрятав­шейся в гуще деревьев.

— А где твоя шоферюга? Куда подевалась? — вспомнил Соколов.

— Это ты об Ирине вспомнил? Она уже дома. Осво­бодилась, работает, возит начальство, по-моему, се­мью завела. Трудно одной везде справляться, нашла помощника. Да и сама многое теперь умеет. Эта нигде не пропадет,— уверенно говорил Федор Дмитриевич.

— Счастливые вы люди! От вас часто на волю ухо­дят, не то что у меня, только по большим праздникам одного или двоих милуют. В этот раз Кондрата выпус­тим. Домой отправлять будем. Вот только не знаю, как сказать старику? Он не хочет на волю. Никого у него там не осталось. Один как крест на могиле. Никому не верит и не любит. Не для кого жить, а для старика важна нужность. Иначе весь смысл потерян. И мои уговоры не помогают. Говорит, что там похоронить ста­нет некому.

— Ты похлопочи, Саня, может, возьмут деда в пан­сионат. Ведь у него рабочего стажа на троих мужиков наберется. Человек он непьющий, спокойный, никому не помеха.

— Заодно старух лечить будет! Во, веселуха нач­нется! Бабки от врачей к нему переметнутся! Они лю­бят лечиться. Там и для себя какую-нибудь пригля­дит! — встрял Егор.

— Если б знали, как трудно далось мне помилова­ние Кондрата. Уговаривал, ругался, просил, убеждал, к прокурору ходил два месяца. Никак не соглашался. Злопамятный человек, забыл, что дед его вылечил от псориаза. А вот газетную статью помнил.

— А он знает, что ты его к воле готовишь? — спро­сил Касьянов Соколова.

— Нет. Я ему не говорил. Может, попробую опре­делить в интернат для стариков. Иначе Кондрату воля не будет в радость. Главное, там он не будет один.

— О чем ты, Сань? Он умудрился даже в зоне жить в одиночестве. Кондрата этим не испугать. Дру­гое дело, что там накормлен и пригляжен будет, да крыша над головой — это нимало для деда,— гово­рил Платонов.

— Одно плохо: знахаря, целителя в нем задавят, да и передать эти знания некому. Недавно я разрешил ему с мужиками в тайгу, на «деляну» поехать. Они лес валили, а он всякие травы, корни собирал. Ну, средь зэков говна хватает. Вот один из них возьми и ляпни, повитухой старика назвал. Еще покруче добавил, по­солонее. Кондрат смолчал. Где-то к вечеру сели мужи­ки передохнуть, а того пересмешника гадюка за ногу укусила. Болотная, самая ядовитая из гадов. Тот взвил­ся! Ведь и не заметил, не почувствовал, как она в са­пог заползла. Нога стала опухать. Короче, дышать ему оставалось немного, минут десять-пятнадцать. А вра­ча в тайге где взять? Пока в зону привезли б, он по дороге кончился бы. Вот тут и пристали зэки к Кондра­ту, дескать, помоги, родимый, спаси душу, в долгу не останемся. Старик оглядел ногу, она уже вовсе отекла. Кондрат выдернул из уже заготовленных трав несколь­ко штук, оборвал листья, приложил к укусу. Потом сме­шал какие-то семена, корешки, перетер в ладонях и этим заменил листья. Но перед всем тем жгут нало­жил на колено, тоже из трав. Вскоре опухоль на ноге спадать стала. Кондрат менял травки, семена. Тот пе­ресмешник лежит молча. Стыдно стало. А как еще? Нога горела, тут же успокоилась, затихла, и мужик заснул. Зэки увидели, что укушенная нога больше не тревожит,— извинились перед Кондратом. И все дни, сколько был среди них, плохое слово никто не обро­нил в его адрес. Боялись, что и их судьба накажет. Правда, без приключения все равно не обошлось! — рассмеялся Александр Иванович и, срезав подосино­вик, выпрямился, продолжил,— в тот день вся зона хохотала до икоты. Впервые так приключилось. При­везли мужикам ужин на «деляну».Они не сели за стол, а поблизости, под кустами расположились. С мисками, хлебом, компотом. Последним бригадир пришел. Взял кашу, отошел подальше от всех, сел, да вдруг как взво­ет. Глаза на лоб полезли. В чем дело, никто не поймет. Оказалось, бугор на ежа сел. И как угораздило? Поче­му ежик не успел сбежать от этой задницы, поняли сразу. Он моховик приглядел и перекусывал ножку, чтоб потом его на колючки нацепить, унести к себе в нору, в зимний запас. Ну, и увлекся. А здесь, откуда ни возьмись, эта задница на него свалилась, разгладила в лепешку. Ежик едино что успел — выпустил колючки и достал бугра до самых помидоров. Бригадир орал так, что тайга умолкла. Все звери и зверушки притихли со страху, не зная, кто кого и за что прижучил? Вско­чил мужик с ежа, благим матом орет, а у него на зад­нице— добрая пригоршня иголок от ежа. Их всей бри­гадой выдирали. Жопа у бугра подушкой вздулась. Ни сесть, ни стоять не может, такая боль. Лежать только на животе. Сзади так горело, будто в кипящем котле посидел. Ладно б только задница пострадала, а то ведь и яйцам кисло досталось. Он в раскорячку с неделю ходил. И уж какая там работа, в лопухи без воя не ходил. С тех пор для него страшнее ежа нет в тайге зверя! Боится как чумы!

— А что ж Кондрат не помог ему?

— Кому? Бугру или ежу? — усмехался Соколов.

— Зэку, конечно!

— Кондрат на то время уже в зоне был, да и слу­чись при нем, не стал бы лечить. У того на руках крови много. Дед таких терпеть не может и не лечит.

— Мужики, давайте сюда! Гляньте, сколько мас­лят!— позвал Егор.

— А ты везучий, любит тебя тайга, одаривает! — присел на корточки Александр Иванович и заговорил,— Знаешь, Егор, я с твоим Ромкой все перепробовал. Пытался с ним по доброму наладить отношения. Ста­вил его банщиком, там работы немного. Так он всех зэков бритвенными лезвиями снабдил. Убрал его из бани в хлеборезку — работяг стал обжимать. Фарто­вым пайки работяг сбывал за «бабки». Перевел в пра­чечную — и там отличился. Все новое белье ворюгам, а работягам — сплошь рванье отдавал. Поставил уби­рать кабинеты в административном корпусе, так охра­на выкинула за пакости, вломили ему за воровство и мерзости. Он только мне в сиденье стула пять лез­вий загнал, да в стол штук восемь. Моему заму еще и гвозди приспособил. Ладно, простили. Поставили убирать территорию вокруг нашего административно­го корпуса — он через форточку залез в кассу. Хоро­шо, что денег в тот момент не было, но сумел подонок даже сейф открыть. Удрать не успел, увлекся и не ус­лышал, как кассир вошел. Ох, и вломили ему тогда, скопом наподдали. После того все окна и форточки забили. А он самого себя к полу пришпандорил гвоз­дями. Когда их вытаскивали из его ног, все уши надор­вал криком. Наш врач теперь зовет его своим постоян­ным пациентом. Знаешь, чем теперь грозит? Лезвий наглотаться.

— Черт с ним! Пусть хоть грызет их вместо хле­ба!— отмахнулся Егор.

— А мне как быть? Его мамаша письмами забро­сала. Каждые три дня получаю от нее послания. Сы­ночком интересуется, как он здесь? Что с его здоровь­ем, настроением? Все ли у него в порядке?

— Раньше надо было заботиться. Теперь что тол­ку? — глухо отозвался Платонов.

— Она такая же чокнутая как и Роман. Спрашива­ет меня в письме, возим ли мы заключенных в кино, театр? Читает ли ее выродок книги? Нет, вы представ­ляете себе такое, чтоб я наших козлов повез в кино? А там и в кабак, и по бабам! Совсем звезданулась мамашка! Посеяла, где ее сын и на каком режиме! Осуди его раньше, давно бы шлепнули пулю в лоб и забыли б гада. А эта как спросит, смех берет! Изде­вается идиотка!

— Она одна, или еще такие есть? — спросил Кась­янов.

— Имеются! Академик из Хабаровска. Его сын у ме­ня киснет. Правда, ему последний год остался. Тоже интересуется, продолжает ли сын свое самообразова­ние? Ведь его взяли с третьего курса института. Ну, как же? Да он за десять лет отсидки, выйдет доктором живодерных наук! Куда там папашке до него? Он сел за убийства! Зато родитель печется о его духовной культуре! Сказал бы я ему, сколько крови испортил его выродок работникам зоны!

— Это что? Вот нашим бабам приходят письма, так без мата читать невозможно. Пишет один ублю­док своей жене: «Ты смотри там, не блядуй, не тас­кайся с охранниками! Не то узнаю, тебе ноги вырву, а им репы поскручиваю. Слышь, Зойка, не клей свое начальство. Они попользуются, а жить с тобой не станут. Потому что у них на выбор целая зона!» — сморщился Федор Дмитриевич и добавил,— черт зна­ет этих людей! Или не понимают, не слышали, что такое женская зона?

Соколов уже набрал две корзины грибов, теперь собирал стланиковые шишки в рюкзаки. Касьянов за­ложил свои рюкзаки с грибами в багажник, достал меш­ки для орехов и сел перекурить. И только Егор соби­рал в ведро лесную малину. Он постепенно уходил от Касьянова и Соколова в глушь тайги. Ему и впрямь повезло, малины было много. Крупная, чистая, она будто звала за собою в чащу.

И вдруг... совсем рядом, прямо у ног Платонова упало что-то тяжелое. Егор невольно отскочил, увидев рысь. Та, вскрикнув по-кошачьи, смотрела на человека колюче и, казалось, готовилась к прыжку.

— Пшла, стерва! — крикнул хрипло. Платонов по­шарил в кармане, нащупал перочинный нож.

Рысь тем временем заскочила на дерево и, спря­тавшись в густых еловых лапах, кричала громко. Буд­то оповещала тайгу о своем промахе.

Егор позвал мужиков.

— Пошли отсюда! Тебе и впрямь повезло, что эта лярва промахнулась. Такое редко случается. Если б не промазала, тебя уже загробила бы! Идем, не испы­тывай судьбу. Не отходи так далеко. С рысью не шу­тят. Зверюга коварная, и здесь их хватает. Бросаются на отбившихся. Понял? — задрал голову Соколов и, достав пистолет, выстрелил на голос.

Рысь камнем свалилась с ветки. Когда люди подо­шли к ней, она была мертвой.

— Вот это выстрел! Сразу в башку! Я ее и не видел, а ты мигом уложил! — восторгался Егор Соколовым.

— Афган научил бить без промаха, если жить хо­чешь. Там, конечно, намного опаснее было, но и эта — не подарок,— ответил Александр Иванович.

— Она на меня хотела броситься с земли,— вспом­нил Платонов.

— Егор, рысь с земли не кинется. Промазав, бежа­ла б следом за тобою по деревьям. Кричала бы, пуга­ла, но не бросилась бы.

— Почему?

— Другого бы искала. Вот я и погасил зверюгу. Она как твой Ромка не отвяжется, пока крови не напьется.

— У всех гадов есть что-то общее,— нахмурился Егор.

— Послушай, может, разрешишь ему свидание с матерью, заодно и ты увидишься с бывшей любов­ницей. Глядишь, помиритесь,— смеялся Соколов.

— У меня голова покуда из плеч, а не из задницы растет! — огрызнулся Егор зло.

— Какое свидание дашь им, если у него пожиз­ненное?

— Ну, в порядке исключения...

— Зачем и для кого? Я тебя об этом не прошу.

— Зато она умоляет...

— Мало, чего попросит. Упустила пацана, теперь не о ком просить! Пусть смирится со случившимся.

— Она с тобою хочет повидаться.

— Не вижу смысла. Я из-за них не стану рисковать работой,— ответил сухо Платонов.

— Ну, что, мужики? Давайте домой собираться,— подошел Касьянов.

— Егор орехов не собрал. Надо хоть с мешок на­сыпать, помочь ему,— предложил Соколов, и все трое заспешили к стланику.

У меня позавчера мужики хотели бунт поднять. Во втором бараке.

— С чего бы это? — спросил Егор.

— Жратва их не устроила! Потребовали сухие кар­тошку, лук, морковку и свеклу заменить на свежие. Я им объяснил, что совхозы еще не закончили с уборкой урожая, а потому пока все ни обсчитают, не дадут в продажу. Надо пару недель подождать. Так знаете, какой хай подняли, на работу отказались выходить, пока их хорошо не накормят.

— Ну, и как ты с ними обошелся?

— Предложили им рыбу свежую, жареную. Они от­казались. От риса с тушенкой тоже. Но это уж слиш­ком. Тогда посадил всех на хлеб и воду — одного дня и то не выдержали. Конечно, нашел я провокатора. Эдакий сморчок. Он на воле лишь со свалок хавал. Мелкая шпана. Его воры даже «хвостом» не брали в дело. Тут он работяг завел, подзудел. Я когда узнал, что это дерьмо в защитники вылезло, поначалу не поверил. Вытащили козла в спецчасть, он и вякни: «Вы нас на непосильную работу ставите, соответственно должны кормить, как положено, а не морить людей голодом». Наш нынешний начальник спецчасти, а он из пенсионеров, как подскочил к нему, как закричал: «Да вы хоть знаете, что такое голод? От рыбы, от риса отказываетесь! Сухими продуктами брезгуете! Вы что забыли, кто есть? Я вольный, работаю, да и то не всегда рис покупаю. А уж тушенку и подавно! Не хоти­те того, что предлагают, будете сидеть на хлебе и воде. А ты, огрызок грязного козла, будешь канать в «шизо», пока не сдохнешь!». Так среди ночи и закрыли гада в одиночке, чтоб и в «шизо» никому мозги не полос­кал. Он уже под утро поумнел. Проситься стал наружу, всеми потрохами клялся хорошо себя вести. Ну, да знаю таких. С месячишко посидит тихо, поджав хвост, а потом все заново начнет. И вся беда в том, что от него как от чумы не избавиться.

— Он на пожизненном у тебя?

— Ну, да. В том вся беда,— вздохнул Соколов.

— Хорошо, что в нашей зоне обычный режим. Толь­ко три бабы с «червонцами» попали. Остальные нена­долго,— вставил Платонов.

— Егор, чего зря мелешь? Если наши бабы при­шли с короткими сроками, хочешь сказать, что грехов за ними нет? Или они у нас воспитанные дамы? А ну-ка, вспомни, не тебя ли охрана вырывала в цехе из их лап? — прищурился Касьянов.

— Ну-ка, ну-ка, расскажи, что у него искали зэчки прямо в цехе? — присел Соколов на гнилой пенек и стал ждать, что расскажут мужики.

— Наш Егор забыл мои предостережения и когда пришел в цех к бригадирше за сводками, отвесил ей комплимент: «Как хорошо вы сегодня выглядите!» Ну, а другие услышали, им обидно стало. Чем они хуже бригадирши? Как повскочили, как налетели кучей: «Ее одну видишь, а мы чем хуже?» Свалили его и давай мять и тискать. Под шумок всего ощупали, всюду об­лапали, обдергали. Изваляли всего. Нет, не били, не щипали, но пока охрана разогнала, Егор еле проды­шался. Еще бы! Пятьсот телок на одного! Он когда встал, на всей одежде ни единой пуговицы не оста­лось. Бабы на талисманы оторвали. Хорошо, что са­мого в клочки не разнесли. Охрана вовремя успела. Егор после того в цех с собакой ходит, не решается один появляться. Чтоб вместе с пуговками другое не оторвали на фетиш. Наши ведьмы не лучше твоих, на все способны. Тоже не без пороха. И прежде чем им сказать, сто раз надо подумать,— говорил Касьянов, подтолкнув локтем хохочущего Соколова.

Утром, едва Егор и Федор Дмитриевич приеха­ли на работу, начальник охраны доложил им, что заключенные женщины отказались от завтрака. Объ­явили голодовку и требуют встречи с администра­цией зоны.

— Ну, что? Сам разберешься или вместе с ними поговорим? — предложил Касьянов Егору.

— Попробую с бригадиршами побеседовать. Если не справлюсь, позвоню тебе,— ответил сухо.

Охрана вскоре привела в кабинет бригадирш. Жен­щины заорали с порога:

— За людей нас не считаете! Ишь до чего додума­лись, угробить всех одним махом!

— Знали б, кто это отмочил, репу с резьбы скрути­ли б! Не возникнем в цех, покуда не докопаемся до виновного!

— Что случилось? — спросил Платонов.

— Это мы должны всех вас за горло взять и ду­шить, пока не вякнете, зачем набрали на кухню пас­кудниц?

— В куски их нужно разнести!

— В кипящий котел всех разом!

— Да расскажите толком, что произошло? — терял терпение человек.

— Пришли мы на завтрак. Повариха дала кашу. Стали жрать, а в ней куски проволоки. Мелкие, рубле­ные. Сначала подумали, что, может, кому-то случайно попалось? Ну, мало ли! А тут в каждой миске. Да еще проволока наточенная, с цеха, где «ежа», колючую про­волоку делают. Кто эти обрубки в кашу набросал? Мы повариху из кухни хотели вырвать и саму заставить ту кашу схавать. Ну, она ни в какую. За нож схватилась. Это мелочи! Нож вырвали у нее, но из двери выволочь лярву не получилось! Раскорячилась, вцепилась в ко­сяк клещом и все тут.

— А зачем поварихе проволоку в кашу сыпать? Она знает, что ей за это будет! Тут не ее шкода! — мигом понял Платонов.

— Вот и орала, что не виновата!

— А кто в кашу насрал? Почему не видела? Выхо­дит, посторонние заходили? Нынче проволоку, а завт­ра что насыпят? Разберитесь! Иначе за баб не пору­чимся. Голодных не пустим работать. Пусть накормят людей, но не так, как утром! — кричали бугрихи, пере­бивая друг друга.

«Странно, кто ж мог нагадить вот так зло? Оста­вить людей голодными, подставить повариху и всех подсобных работниц, а самой остаться в стороне и ждать развязку, чем все кончится? Кто-то был уверен, что разъяренные бабы разорвут поварих, выкинут из кухни, а сама займет их место? Не иначе! Хотя, пова­ру завидуют все. Может, в том причина? Или враг имеется? Из мести или ненависти такое подстроила какая-либо сволочь?» — подумал Егор и решил схо­дить на кухню.

Там аврал. Женщины вывалили кашу, выбирали из нее мелкие кусочки проволоки, обжигали руки, руга­лись.

Повара отмывали чаны, выварки, кастрюли. Возле столовой кружили зэчки, грозили кому-то.

— Всем по местам! — распорядился Платонов и приказал поварам срочно приготовить еду зэчкам.— Людям работать надо! Накормите! Посуду другие по­моют. Живее к плите! — присел к хлипкому столу, на­блюдая за женщинами.

Он знал каждую, ни в одной не сомневался. Одна из них через месяц уходит на волю. Ей совсем ни к чему какие бы то ни было неприятности. Вторая осуж­дена на два года, совсем недавно пришла на кухню. Она и не знает, где тот цех, выпускающий колючую проволоку. В бараке не освоилась, не заимела ни под­руг, ни врагов. А готовит хорошо, что ни говори, в ры­бацкой столовой шеф-поваром почти десять лет рабо­тала. Да кто-то из рыбаков решил пошутить, да и схва­тил бабу через раздаточное окно за сиськи. Та долго не думала, полный котел горяченной ухи вылила на мужика. Ошпарила с головы до ног. Вместо обеда тот в больницу загремел, а повариху вскоре увезли в ми­лицию. На ее несчастье тот мужик оказался родствен­ником начальника милиции. На суде никто не хотел слышать о причине случившегося — повара осудили. Потерпевший почти два месяца лежал в больнице. Его списали с рыбацкого судна, никто не взял на сельдя­ную путину. Мужик скатился в бичи, пополнив собою кучу рыбаков, списанных с судов за разные провинно­сти. Больше он не лез к бабьим сиськам. Какова бы ни была родня, а от насмешек рыбаков не спрячешься нигде. Они доставали человека всюду.

А повариха теперь работала в зоне. Здесь к ее груди не лезли мужики. Тут вмиг хватали за душу. И защититься было куда сложнее, чем на воле.

Была и третья женщина, но она работала в посудо­моечной. Просилась на кухню не раз. Но повара почему-то не спешили брать ее в сменщицы, говорили, что справляются сами. Да и в посудомоечной та баба нуж­нее. Она и застряла там.

Егор вошел в посудомоечную. Горы чистых мисок стояли на столах аккуратными стопками. Ложки, круж­ки отмыты до блеска. Стены, столы и полы в безуко­ризненном порядке. Женщины сидят за столом, впер­вые сели отдохнуть среди рабочего дня.

— Лена, Вы сегодня были на кухне? — спросил Платонов женщину, которую здесь считали старшей.

— Нет, не заходила! Чего не видела? Мы миски подали в окно, а там уже разборка. Полсотни мисок нам вскоре вернули, все полные, с кашей. Мы ее вы­кинули в ведро, помыли посуду и ждем, когда повар велит подать миски.

— Подойдите сюда,— подозвал Егор бабу.

Та приблизилась, ухмыляясь.

— Покажи карманы,— попросил тихо.

— Зачем? Какие?

— Да не фартучные. Халатные карманы выверни. Подними фартук! Ну, живее! Чего копаешься? — сдер­нул с зэчки фартук, залез в карман халата и тут же отдернул руку, наколов палец обо что-то острое.

— Эту ко мне в кабинет. Заодно мастера ремонт­ного цеха приведите! — распорядился Егор.

Заглянув на кухню, увидел, что повара уже готовят новый завтрак. Он подошел к бригадирам швей и по­просил:

— Через час всех накормят. Уведите людей в ба­раки на это время. Когда все будет готово, за вами придут.

Мастер ремонтного цеха, худая нервная женщина, с удивлением смотрела на Платонова, не понимая, за­чем она понадобилась ему.

— Скажите, сегодня к вам в цех заходила Елена из посудомоечной? — спросил Егор.

— Как могла, если цех закрыт? Люди без жрат­вы не хотят работать. Сами понимаете, у нас голодно­му делать не хрен, а похавают, всех загоню! — ответи­ла зло.

— А вчера не замечали там Елену?

— Была. Уж к концу дня возникала. Попросила про­волоку для терок, чтобы полы там отодрать от грязи. Бывало, и раньше давали. Чтоб не скользили и не падали бабы на полу.

— Она сама взяла проволоку, или ей дали ваши женщины?

— Ленка набрала из отходов, сколько надо и по­шла к себе. Мы не проверяли чего и сколько взяла. Зачем? Те отходы выкидываем, а тут забирает. Ну и пусть, нам меньше мороки, а для хорошего челове­ка говна не жаль.

— Во что она набирала отходы? — спросил Егор, глянув на Елену.

Та сидела, опустив голову, бледная, взмокшая.

— В ведерко набрала.

Когда мастер ремстройцеха вышла за дверь, Пла­тонов спросил Елену:

— Зачем Вы это сделали?

Посудомойщица молчала. Ее знобило.

— Не хотите отвечать? Хорошо, но я в этом слу­чае укажу всем женщинам на вас. Пусть разберутся они! Там придется назвать причину Сразу предупреж­даю, что спасать никто вас не будет. Охрана не всту­пится и не отнимет. Мне не надо говорить, как распра­вятся с вами зэчки. Они ждут... И я не обману их ожи­дания. Это хуже, чем «шизо».

— Не надо! — взмолилась баба.

— Зачем это сделали? — прикрикнул Егор.

Лена обхватила голову руками.

— Не заходитесь! Не устраивайте сопливых сцен! Сумели нагадить — отвечайте! Не доводите, чтоб я сию минуту вызвал сюда бригадиров. Тогда уже будет поздно.

— Хорошо, скажу сама про все, как было,— заго­ворила зэчка осипшим голосом. - Я уже с год прошусь на кухню. Хотя бы в подсобницы.

— Знаю о том! — резко прервал Платонов.

— А они не хотят меня брать!

— Не случайно! Чувствовали, кто есть кто.

— Совсем не в этом дело! Мы с Любкой в одном ресторане работали еще на воле. Я ее как облуплен­ную знаю! И за что поперли оттуда, тоже не секрет: не хрен на посетителей с ножом кидаться, хоть он и муж. Выпила — сиди дома, не суйся на люди, не срамись. А то набухалась и приревновала своего ко мне.

— Так вы теперь решили отомстить ей?

— И не только за это! Почему я работаю на мойке, а она на разряд ниже и в повара приклеилась? Да еще ковыряется, командует, кому на кухне быть? Вон Ма­рия, та, которая рыбака ошпарила, она не против меня. А Любка глянет на меня и говорит: «Только через мой труп подойдешь к плите!» Вот я и решила ускорить мое и ее пожелания.

— А другие люди при чем? — возмутился Егор.

— Так ничего не случилось! Никто не помер, не накололи ничего. А вот Любку потрепали. Правда,

я другого ожидала, думала, вломят ей так, что не про­дышит. Ее слегка подергали, даже не испугали суку. Попала бы она в мои руки, из кипящего котла не выс­кочила бы.

— За что же так? — спросил Егор.

— Она меня при всем городе осрамила за своего мужика. Недобитой мандавошкой и дешевкой при пол­ном зале посетителей назвала. Грозила на куски пору­бить за то, что я ее мужику на шею повисла. Брехня все это, гражданин начальник! У меня свой хахаль имелся! Я на чужих не кидалась. Любка своего к каж­дому столбу ревновала.

— Вы не о том говорите! Меня интересует другой вопрос! Как посмели посягнуть на жизнь и здоровье стольких женщин? За что подвергли всех такой опас­ности?

— Я не нарочно. Я только Любке хотела...

— Вы, а этого я добьюсь, получите дополнитель­ный срок. За вредительство! За то, что подвергли жиз­ни сотен женщин смертельной опасности! Это вам ни­когда не простится и не забудется!

— Я понимаю, если что-нибудь случилось бы. А ес­ли мимо прошло, с чего шухер? Ну, за крупу и жиры высчитайте с меня. Это пойму, но другое — накрутки! — не соглашалась Ленка.

— Спорить не будем. Сейчас вызову с десяток жен­щин. Они популярно объяснят, в чем ваша вина. Я очень хотел бы видеть вас на их месте, в столовой. Тогда не пришлось бы объяснять, в чем чья вина,— потянулся к кнопке вызова охраны.

— Умоляю, не надо! Лучше в «шизо»! Я все поня­ла, не буду больше! Даю слово. Хотите, стану вам по­могать. Буду говорить обо всех, кто чего затевает и чем занимается.

— Вам, Елена, нет веры! И здесь будете сводить счеты и мстить невинным людям!

— Нет! Клянусь, не стану мстить!

— Сначала ответьте за свое!

— Гражданин начальник, я много знаю! Зря меня отталкиваете! Еще много раз пригодилась бы! — уви­дела палец на кнопке вызова и встала, как только вош­ла охранница.

— В одиночку поместите,— услышала Елена и раз­рыдалась.

— Пыли! Чего воешь, твою мать? — подтолкнула охранница прикладом и погнала зэчку впереди себя, поливая щедро отборным матом бабу.

Все охранницы знали, что в ту камеру определяют лишь тех, кто скоро встанет перед выездной коллегией суда. А если так, жалеть зэчку не стоит.

В день суда над Ленкой в зоне было шумно. Помимо процесса, который интересовал всех, в зоне давали зарплату.

Вопреки обычному, никто из женщин не побежал в ларек купить себе духи, помаду или конфет. Все жда­ли решения суда: к какому сроку приговорят Ленку до­полнительно?

— А сколько ей оставалось сидеть?

— Говорила, навроде два года...

— За что ж тогда попала?

— Воровала харчи, вот и словили. Раньше недо­стачу все возмещали. Тут на нее одну навьючили и по­велели выплатить. Говорила, что морду ей наквасили так, что мать на суде не узнала.

— Так суке и надо!

— Теперь ей вломят с пятак! Не меньше.

— И чего дуре не жилось спокойно?

— Сама же говоришь «дура». Какой с нее спрос? Такую в мамкиной лоханке каленым железом надо за­ливать, чтобы белый свет не коптила.

Зэчки будто в зеркало смотрели. Выездная колле­гия суда вынесла приговор о дополнительном наказа­нии сроком в пять лет, с отбытием его в зоне с усилен­ным режимом содержания.

Ленку увозили из зоны ранним утром в крытой машине. Егор передал сопровождавшему документы зэчки и услышал из кузова ее голос:

— Будь ты проклят, козел!

Платонов заглянул в зарешеченное окно машины, увидел зэчку, вдавившуюся в угол. Он спас ей жизнь, не отдав на растерзание бабам, в благодарность полу­чил проклятие. Спрашивать, за что кляла, не было смысла. Такое случалось часто. Лишь через время, осмыслив все, эта женщина поймет многое. Если су­меет понять, если будет дано оценить хотя бы под финиш, от чего Егор уберег ее.

— Платонов, вас к телефону! — услышал голос де­журного оперативника и поднял трубку.

— Егор? Нам нужно встретиться,— услышал бар­хатистый женский голос.

— Встретиться? С кем говорю?

— Екатерину, может, вспомнишь?

— Слишком много лет прошло. Что нужно? — спро­сил резко.

— Не телефонный разговор. Нам обязательно нуж­но увидеться. Это в интересах Романа. Мы оба поне­воле его родители. За все годы я к тебе не обраща­лась ни с какой просьбой, хотя приходилось нелегко. Справлялась сама, как могла.

— Хвалиться тебе нечем. И я помочь ничем не могу. Он всех достал. Меня тоже! — хотел положить трубку.

— Думаешь, мне легко было растить его одной? Ты бросил нас, забыл. А Ромка весь в тебя пошел! Вспомни себя в молодости, такой же бесшабашный гуляка, как и твой сын. А на зеркало сколько ни плюй, рожу не изменит.

— Тем более! Так что хочешь от меня теперь? Его только Господь спасти может, если уберет пораньше с этого света.

— Ну, зачем так мрачно? Ведь мы говорим о на­шем сыне! Давай встретимся! — настаивала женщина.

Егор согласился.

Глава 7. НЕПРЕДСКАЗУЕМЫЕ

Егор и Екатерина встретились вечером в неболь­шом малолюдном кафе у берега моря. Здесь в это время отдыхали влюбленные пары, которым надоели прогулки по пляжу. Они пили кофе, тихо переговарива­лись. Не обращали ни малейшего внимания на окру­жающих.

Катя пришла в кафе раньше Платонова и нетерпе­ливо посматривала на входную дверь. Она не пред­ставляла его нынешним, ведь разлука оказалась слиш­ком долгой.

«Надо сделать вид, что задумалась и не заметила его появления. Интересно, узнает ли меня теперь? Хотя, какая разница? Ведь флиртовать с ним не наме­рена, встреча назначена деловая. Какая разница кто из нас как выглядит? Главное, чтоб мы поняли друг друга и договорились»,— достала из сумочки зеркало, привычно подкрасила губы и тут же увидела вошед­шего в кафе Егора.

Он остановился на пороге, окинул взглядом пря­тавшихся в темноте влюбленных, приметил одинокую женщину, скучавшую за столиком и, не разглядывая, пошел к ней напрямик.

— Здравствуй,— слегка кивнул головой, приметил в лице женщины удивление и досаду.

«Думала, что брошусь руки целовать, вешать на уши комплименты? Ни хрена не дождешься! Я не искал эту встречу. Так вот и обойдись без телячьих восторгов»,— подумал молча, разглядывая Екатерину в упор.

Она все еще была хороша. Как осень в пору зре­лости. Увядание пока не коснулось ее, но в густых черных волосах уже поблескивала седина. На лбу наметились морщины, а некогда пухлые яркие губы поблекли. Потускнели глаза. Они уже не светились как раньше. Да и фигура женщины, словно усохла, запы­лилась и заплесневела.

Не спасало модное платье, толстая золотая це­почка на шее, перстни на пальцах и дорогие серьги в ушах. Они лишь подчеркивали надвигавшуюся ста­рость. Да и какие украшения сравнятся с молодостью? Она безвозвратно ушла, а вместе с нею исчезли высо­кая грудь, гордый взгляд, нежные округлые плечи, кру­той подвижный зад и красивые, будто точеные ноги. Что осталось от прежней роскоши? Лучше не смотреть...

— Ну, так что за дело, о котором нельзя говорить по телефону? — нарушил молчание Егор.

— Мы с тобою не виделись так долго! Целую веч­ность. Неужели ты никогда не вспоминал меня? — изоб­разила обиду Катя.

— Почему? Случалось, накатывало,— соврал че­ловек, покраснев.

— Наверное, в последнее время, когда узнал сына?

Егора невольно передернуло при упоминании Ро­мана.

— Давай не будем о нем! — попросил вяло.

— А для чего мы встретились? Да если бы не сын, нам ни к чему была бы встреча,— ответила резко.

— Я не пойму, чего ты хочешь? Роман в зоне, но не в той, в которой работаю я. К нему не имею отно­шения, да и не хотел бы с ним контачить. Тяжелый, вконец испорченный человек. Общение с ним хуже на­казания. Он непредсказуем в своих поступках, жесток как зверь, подлый и лживый негодяй. В кого таким вы­катился, ума не приложу! Но то, что не в меня, это точно! Ни одной черты моего характера не унаследо­вал. Одно звание ему — отморозок! — злился Егор.

— Потише на вираже! Он весь в тебя! — рассмея­лась Катя.

— Что? У меня с ним ничего общего! — вскипел Платонов.

— Давай разберемся начистоту,— предложила жен­щина.

— Согласен!

— Вспомни, как взял меня, обесчестил, заделал сына и за все годы ни разу нами не интересовался, не помо­гал! Кто ты после этого? — сверкнула злоба в глазах.

— Делай скидку на возраст. Тогда сам не стоял на ногах, а потом ты уехала, не оставив адреса. Где мог найти тебя?

— Детские отговорки! Они простительны зеленому пацану. Если ты не стоял на ногах, зачем лез ко мне, брал силой? Как назойливый кобель плелся следом повсюду? Добившись своего, исчез бесследно. Только гнилые козлы поступают вот так. Если б ни снотвор­ное, я никогда не была бы с тобою и совсем иначе устроила бы свою судьбу. Моего ребенка никто не называл бы нагулянным, а меня — подстилкой. Ты искалечил наши две жизни! Кто ты после этого? Сме­ешь обливать грязью сына? Он много лучше и чище тебя!

— Ты для того позвала меня, чтобы устроить скан­дал здесь, в кафе? Ты здорово просчиталась. Я не участник твоего спектакля, ищи другого партнера! — резко встал, пошел к двери размашистым шагом.

Но на самом выходе Екатерина догнала, вцепилась в Егора обеими руками:

— Егор, прости мою несдержанность.

— Отстань!

— Нам нужно поговорить.

— Ты сказала все! — человек выдергивал руку.

— Егор, отыщи в себе отца, хоть раз в жизни! И я бу­ду молиться за тебя!

— Хватит! Я уже сыт по горло упреками!

— Не будем о прошлом. Забудем его. Ну, подожди! Куда же ты?

— Домой.

— Давай поговорим! Ведь он и твой сын!

— Так что с того? О чем ты просишь? Я сказал, ничем не могу помочь Ромке!

— Можешь, Егорушка, родной, единственный! Толь­ко ты можешь спасти его! — встала на сырой песок коленями, преградив путь человеку

Платонов остановился в растерянности:

— Что ты придумала?

— Все просто! Даже очень просто. Я сделаю для Ромки справку, что у него неизлечимая болезнь, будто она инфекционная, опасная для окружающих. И сына спишут домой. Тебе только врачу подсказать, чтобы он признал содержание сына в зоне опасным для окру­жающих, а наказание нецелесообразным в связи с бо­лезнью...

— Кто тебе навешал на уши эту глупость? Или ты забыла, что Роман получил не срок, а пожизненное заключение! Его из зоны не вырвать справками! Если у него и впрямь обнаружат заразу, поместят до самой смерти в одиночную камеру, где он никому не опасен.

— Но ведь это твой сын!

— И что с того? Он осужден не мною! Я не могу ему помочь. Пожизненное заключение исключает осво­бождение по болезни. Он умрет в зоне,— говорил Пла­тонов.

— Егор, но ради тебя могут сделать исключение! Я увезу Ромика к своим. Они переехали в Белорус­сию. Он больше никогда не приедет на север, и даже не покажется друзьям. Будет жить в деревне, тихо как мышонок и благодарить тебя до конца, что ты спас ему жизнь.

— Подумай, что предлагаешь! Если б не отменили расстрелы, Ромку давно шлепнули б. И говорить было б не о ком, но он живой. Живой покойник! Он никогда не сможет выйти на волю. Если только Генеральная прокуратура опротестует приговор суда, но такого не случится. Я смотрел уголовное дело. Там нет ни ма­лейшей надежды!

— Неужели мы с тобой вдвоем ничего не сможем сделать для нашего сына? — заплакала женщина.

— Поздно, Катюха! Жаль мне тебя, но врать не буду. Сам работаю в этой системе и говорю, как есть.

— А если выкупить Ромку?

— Как? — опешил Егор.

— Да очень просто, за деньги!

— Ну, тогда мы с тобой будем видеться каждый день, причем несколько лет подряд.

— Ты хочешь помириться со мной?

— Размечталась! Тебя за взятку упекут в нашу зону, лет эдак на семь.

— Тьфу! Типун тебе на язык! Придурком был, им и остался. Я всякие ходы, варианты предлагаю, а ты высмеиваешь. Ну, ведь убегают же из зон уголовники? Не всех ловят. Некоторых, правда, стреляют, а потом пишут родным, что убит при попытке к побегу. Может, нашего вот так списать?

— С Сахалина и покойники не сбегают. Их креми­руют, при чем в присутствии комиссии. Здесь без до­кументов ни шагу.

— Документы Ромику я сделаю. Это тебя пусть не тревожит,— обрадовалась Катя.

— Пойми, пустая это затея. Осужденные на пожиз­ненное содержатся под особым надзором. Не надейся впустую.

— Нет в тебе жалости, потому что не растил его. Не любил сына, не болел за него! А для меня он всегда останется моим малышом, самым лучшим на свете!

— Давай закончим эту тему! — предложил Пла­тонов.

— Какой ты холодный! У тебя есть свои дети?

— Конечно, дочка! Уже взрослая, учится в медин­ституте. Она теперь с матерью на материке живет, но по окончании приедет работать сюда, в Поронайск.

— Так ты один живешь? — удивилась Катя.

— С тещей.

— Совсем козел! С тещей! Вовсе отморозок.

— Она скоро замуж выйдет. Нашла себе человека, хотят жить вместе. Она замуж, а ты опять один?

— Дочь скоро вернется.

— Тоже выйдет замуж,— усмехнулась Екатерина.

— Видно, ни всем в этой жизни суждено быть сча­стливыми.

— Тебе никто не виноват. Свое ты погубил сам, теперь винить некого.

— Я был счастлив, Катя! Не с тобою, с другой жен­щиной, но не ценил. Казалось, что жил правильно, не изменял, старался для семьи, но мало тепла было от меня. Когда спохватился, уже поздно: она уехала к дру­гому. И я понял, почему она бросила меня. Я сам ви­новат. Тамару упрекнуть не в чем. Я снова наказан одиночеством.

Егор сидел на валуне, стылом как сиротство. На душе горечь от безысходности, никаких надежд на бу­дущее.

Вот она сидит рядом как подбитый воробей. Когда- то в юности увлекся ею, но страсть оказалась корот­кой. Не успев разгореться, погасла, рассыпалась в пе­пел. Не нашел Егор в Кате шарма, магнита, который держал бы за душу. Одной внешности оказалось мало, может, потому и не вспоминал, что не запала в душу и не запомнилась.

Не сложилась у нее судьба. И не потому, что имела ребенка. Других баб с оравой ребятишек в жены бра­ли. Катьку обходили, не задерживаясь. Конечно, мужи­ков имела. Даже немало, но все ненадолго, как тран­зитные пассажиры, уходили они от бабы без оглядки и сожалений. Оттого и Роман растерялся средь мужи­ков, которых приводила в отчимы. Их было так много, но ни одного из тех, кто решился или захотел бы стать отцом мальчишке.

Ромка много раз слышал, что кричали вслед матери женщины, как ругала ее родня последними площадными словами. Их истинного смысла не понимал по мало­летству. Когда объяснили, возненавидел мать. Он злил­ся на нее за омраченное детство, за оскорбления и затрещины от чужих мужиков. На это не скупились пья­ные хахали, но мать ни разу не вступилась за сына, не защитила, не вытащила из-под койки ревущим. Сколь­ко тогда было малышу? Не больше трех лет. Там, под койкой он спал до восьми. Туда его загоняли ногами, подзатыльниками и оплеухами как заблудившегося щенка. Если он начинал хныкать, бросали под койку кусок хлеба, иногда и хвост селедки. На том заканчи­валось его воспитание.

Катя редко вспоминала о сыне. Все хотела выйти замуж. Но мужики у нее подолгу не задерживались. Самый терпеливый прожил с нею год, а потом ушел ранним утром, прихватив с собою Катькины украше­ния. Та заподозрила в воровстве сына. Выволокла из- под койки и свирепо избила.

Ромка вскоре стал давать ей сдачи, и однажды так вломил матери, что она еле продышала. Когда при­шла в себя, увидела, что сын сидит напротив и держит в руках ремень:

— Ну, что, мамашка, доигралась? Запомни, еще раз напьешься, повешу! И скажу, что сама вздерну­лась. Люди мне только спасибо скажут, а для твоих козлов вот это буду применять,— указал на набор но­жей.— Ни одного кобеля в доме! Слышишь? И сама станешь дышать как баба, а не как блядь. Иначе ухо­ди! Сам буду жить!

Вскоре Екатерина устроилась на работу, а Ромка, подрастая, входил в силу, отбирал у матери деньги, пил, бил Екатерину в отместку за детство.

Мирились лишь в суде. Там друг у друга просили прощения.

Они так и не сумели стать родными, одной семьей. Все продолжали оставаться родственниками.

Материнское чувство у Кати проснулось слишком поздно, на последнем суде. Где Ромку приговорили к пожизненному заключению. Тут, прямо в зале суда у нее началась жестокая истерика. Баба вдруг поня­ла, что теряет сына навсегда, кляла судью, заседате­лей, свидетелей так, что ее вытолкали на улицу. Она долго приходила в себя, а потом подумала, что нет безвыходных ситуаций, надо лишь хорошо пошевелить мозгами, завести нужные знакомства. И вот тут вспом­нила Егора.

«Ишь, как повезло! Совсем рядом с Ромиком!» — обрадовалась совпадению, узнав, что Егор работает в зоне, неподалеку от Ромкиной.

Баба была уверена, что Платонов поможет с Ром­кой, вытащит на волю любыми судьбами, найдет вы­ход. Ведь как ни говори, кто ж еще поможет сыну?

Роману она часто говорила об Егоре. Даже фото­графию отца показывала. Тот долго рассматривал, на­ходил сходство, но никогда не думал, что доведется встретится в зоне, без тепла и надежд...

— Кать, не дури себе голову! Возвращайся домой, попытайся устроить личную жизнь без расчетов на Ром­ку. Постарайся себя держать в руках и не лезь в афе­ры. Не рискуй своей свободой. Сыну ты ничем не по­можешь. Это говорю тебе я, его отец. Если он сам попытается сбежать, охрана пристрелит. С Атоса еще никто не ушел на волю живым, если не отбыл свой срок.

— Ладно, Егорушка! Не повезло нам с тобой в мо­лодости. Ну, это еще можно пережить, но больше всех не повезло сыну! Что ж поделаешь? Может, найдутся люди добрее и сердечнее тебя. Я — мать. Уж какая есть, хорошая или плохая. Живу, пока рядом живет мой ребенок. Мне он всегда дорог! И очень нужен живым и свободным. Ты не можешь или не хочешь помочь, найду других, кто поймет и поможет, не осу­див. И не бери на испуг, я пережила приговор, который вынесли Ромику. Не знаю, зачем и как тогда выжила? Но если дышу, вырву его из клетки, потому что не смогу как ты жить, сиротой имея ребенка. Неужели не бо­ишься, что старость придет и к тебе?

— Послушай, Кать, не суши мне мозги! Уж лучше я сдохну один. Чем встречу старость с таким, как Ром­ка! С этим сыном своей смертью не умрешь. А ты по­ступай как хочешь. Мы всегда были и останемся чужи­ми. Не мудро, что понять друг друга нам не дано.

Егор проводил Катю в гостиницу.

Женщина не сказала ему, что намерена предпри­нять, с кем встретиться и кого просить о сыне. Она шла, держась бок о бок с Егором. Тихая, задумчивая, она словно забыла о существовании Платонова. Дер­жалась за его локоть, будто за поручень, и смотрела лишь под ноги.

На ступеньках гостиницы Егор остановился, потре­пал Катю по плечу, сказав:

— Держись! Бери себя в руки, ты на это способна. Не унижайся ни перед кем, не проси о нереальном. Помни, если б была хоть какая-то возможность изба­виться от Ромки, я из эгоизма сам за это взялся бы. Ведь он достал всех. Поверь, мне за такое еще коньяк поставили б!

— Эх-х, Егорушка! Нет сердца у тебя, потому не нашел спасения для Ромика. Ты говоришь о нем, как о чужом человеке, поэтому никогда ему не поможешь. А ведь в нем и твоя кровь... И как знать, что подкинет нам судьба за сына? Не пошлет ли новые, более страшные испытания? Мы оба виноваты перед сыном, даром такое не пройдет!

— Терпеть не могу предсказательниц. Они как га­далки: набрешут ворох, а правды — ни капли. Спроси с них потом, зачем в душу гадили? Моральные убий­цы! Пороть их надо на площадях за вранье! — открыл перед Катей входную дверь.

Женщина, глянув на Платонова, улыбнулась и ска­зала тихо:

— Дурак ты, Егорка! Оказывается, я счастливая, что не осталась с тобой! — скрылась за дверью, не оглянувшись.

Платонов, вернувшись домой, застал Марию Тара­совну на кухне. Она что-то стряпала, хлопотала у пли­ты и не заметила, как вошел Егор. Он не стал звонить, сам открыл дверь. Думая, что теща спит. Наткнувшись на него, баба вскрикнула от неожиданности.

— Не ждала? — спросил, улыбаясь.

— Как это так? Еще как ждала! Нынче посылку по­лучила от наших. Еле приперла. Уж чего только не напихали две егозы! Поздравили тебя с днем рожде­ния! Там подарков куча, гостинцы тоже впихнули.

— А письмо есть?

— То как же! Еще какое! Толстое, не один день писаное. Обеими лахудрами! Ишь, спохватились нын­че! А ить упреждала, так не схотели тогда слушать. Ждали, покуда жареный петух родную жопу исклюет! И дождались! Теперь сопли до коленок распустили. Так их и надо проучивать! — открыла духовку, достала пирог.— Вот тебе к чаю! — поставила не без гордости на стол перед Егором.

А тот и не глянул, читал письмо, дрожали руки, глаза чесались, а по лицу бродила дурацкая улыбка. Рот от уха до уха растянулся.

Нет! Зря назвала его Катька холодным, бездушным и бессердечным. Вон как проняло письмо, даже с го­ловы пот льет градом. Об ужине вовсе забыл.

«Дорогой наш Егорушка, родной скворушка! По­здравляем тебя, лапушка, с днем рождения! Здоровья и тепла, счастья и радостей твоей судьбе! Пусть сбу­дутся все твои желания и мечты. Пусть ни одна беда не ступит на твой порог. Пусть солнце всегда светит над головой и очагом. Желаем полный дом друзей и веселья! — узнал почерк жены.— Егорушка. Прошло много лет с тех пор, как я уехала, но с тобою так и не рассталась. Ты всегда и везде со мною! С утра и до ночи стоишь перед глазами, живешь в моем сердце. Иногда мне кажется, что мы с тобой и теперь вместе. Ведь стоит закрыть глаза хоть ненадолго, и ты рядом. Я даже чувствую твой запах, руки, губы. Ты улыбаешь­ся, говоришь со мною, советуешь, иногда хмуришься, но никогда не ругаешь и не упрекаешь. Какое счастье, что ты есть у меня! Я ни на час не забыла своего мальчишку, озорного и дерзкого, самого нежного и лас­кового! Помнишь, как первый раз поцеловал в киноте­атре? Поначалу мне стало стыдно, старухи оглядыва­лись с осуждением, а ты сказал, что любви не надо бояться. Она в дар от небес дается не каждому. Одна на всю жизнь, и второй не будет... Ты оказался прав! Меня измучили сравнения. И они, как назло, всегда в твою пользу. Милый, родной, ну почему так глупы люди? Когда жила с тобой, многое не ценила, даже завидовала подругам. Зато теперь поняла все! Я ме­рила счастье благополучием, роскошью. Короче, день­гами, а оно совсем иначе ценится. Оно было у меня, только мое, но я не удержала его и потеряла по пути легкомыслия. Теперь уже не сыскать! А очень жаль. Счастье стало для меня сродни детской сказке. Хоро­шо помню, знаю назубок, но серый волк увез меня далеко от принца, к Кащею Бессмертному. И нет мне пути назад!»

Егор отложил письмо. Сухие рыдания разрывали грудь. Где-то далеко-далеко, за тридевять земель его очень любят и помнят. Как же это нужно и дорого че­ловеку!

Он гладит письмо дрожащей рукой, ведь здесь о нем столько хороших слов, что все предыдущие не­приятности кажутся мелкими и смешными.

«Дочитаю! Нет, нужно оставить на утро, чтоб на­чать день в хорошем настроении»,— решает Плато­нов, но так и не смог отложить письмо.

«...Егор, а наша Оля все больше становится похо­жей на тебя. Может, потому с нею дружим и понимаем друг друга с полуслова. Она как и я скучает по тебе и бабульке. Только пойми правильно, здесь нас никто не обижает. Мы прекрасно обеспечены, но не все из­меряется деньгами. Из-за своего легкомыслия мы по­теряли несоизмеримо больше, но жизнь, как говорят, что пустыня: по весне — тюльпаны, а потом — колюч­ки. Не злись на меня, мой Скворушка. Не ругай! Я и так наказана! Прости меня по возможности. Мне приносит большие страдания моя вина. Если сможешь. Черкни пару слов. Я буду очень ждать весточки от тебя, мой северянин! Целуем тебя и очень любим! Тамара».

Егор положил ее письмо в нагрудный карман. Хо­тел прочесть письмо дочери, но оно оказалось в руках тещи.

Платонов вошел в зал, увидел на столе вскрытую посылку. Возле нее стояла бутылка дорогого коньяка, пакет московских конфет. Рядом на стуле висел им­портный костюм для Егора, несколько ярких футболок, изящные туфли и пара модных рубашек, а также коф­та для тещи и пуховый платок, о котором она мечтала много лет.

— Вот это угадала! Все как на меня сшито,— при­мерил обновы Егор.

— А че удивляться? Ты никогда в теле не менялся. Каким женился на Томке, такой и нынче. Ни схудал, ни распух. Слава Богу, человек ты степенный, не пью­щий, не дебошир, скандалов не терпишь. Руки вперед мозгов, не спросивши, не отпускаешь. От того тебе все впрок и в пользу,— улыбалась Мария Тарасовна.

— Мам, а что-то я не вижу Ивана Степановича. Куда он подевался? — спросил Егор.

Теща спрятала улыбку в кулак. Глянула на зятя озорно и сказала кокетливо:

— На селедку побег старый черт! На эту, ну, как ее? Во, вспомнила! На путину пошел. На судно его взяли,— подсела поближе к зятю и спросила,— сама не ведаю, что мне с ним утворить?

— А что случилось?

— Понимаешь, записаться мы собрались с ним. Сдали заявления и паспорта, а за Ваней ночью прибег старпом весь в мыле и хрипит: «Степаныч, давай с на­ми на путину! На селедку! В Бристоль. Завтра в во­семь вечера уходим. Мы тебя в список уже внесли. Собраться успеешь? Ты не опаздывай. Только заскочи к регистру порта, чтоб печати поставил в документах. Ну, собирайся. До встречи на судне!» И убежал. Даже не присел, его внизу машина ждала. Мой дед глянул и сказал: «Все заметано! И я с путины на таких же колесах ворочусь. В ЗАГС на ей поедем с тобой, как люди!» И стал бегом сбираться. Не укладывая. Как надо, а комом. Я его отогнала, сама все собрала и спросила Ваньку: «Ждать ли мне тебя?» Батюшки! Сте­паныч аж присел, позеленевши. Думала, в портки на­лудит. Эким злым змеем на меня вытаращился, да как рявкнет: «Пошто, курья голова, сумлеваешься? Иль я повод к тому дал?! Я — рыбак, а не фуфло! Видала, как за мной прибегли? И кто! Ни на «жучке», на кораб­ле работать буду, на рыболовном сейнере! Так-то. Туда шушеру не гребут! Только элиту! Лучших, самых опыт­ных! Потому надо торопиться. Людей подводить не могу. Ждать меня станут». «Когда ж воротишься, голу­бок»,— спрашиваю. «Как только путина закончится. Дня не промедлю!» — поклялся Степаныч. Утром он заб­рал свой паспорт из ЗАГСа, что-то сказал работникам и помчался в свой порт. Оттуда ему уже с десяток раз звонили. Хотела я проводить Ванечку в море, он не дозволил: «Не хочу, чтоб выла по мне. Живым ухожу, живым ворочусь! Вот встречать меня приходи, а про­вожать не надо. Не люблю мокроту! Жди меня!» И си­ганул в двери с чемоданчиком. Только я его и видела! Был мужик и нет его. Ну, да что теперь! В городе, счи­тай, половина баб рыбачки. Все своих ждут. Авось и мой воротится. Этого змея ничто не возьмет. Им даже шторм подавится,— рассмеялась Мария Тарасовна.

— Мам, у вас с ним все нормально?

— А че надо? Вот он оставил мне на три месяца путины денег, чтоб отказа ни в чем не ведала. На хар­чи, на тряпки, для дома какие траты. Я посчитала, аж глазам не поверила. Оставил да на столько! Не три месяца, три года жить можно! Ты только глянь! Мы с тобой теперь богатеи, Егорка! Я ж нынче двери на­распашку никому не отворяю. Даже старухам. Вначале в «глазок», потом через цепочку убеждаюсь, лишь после впускаю. А мало ли кто вздумает впереться?

— Мам, а Степаныч тебя не обижал?

— Да кто б дозволил? Чтоб меня в моем дому? Я б его задницу живо сделала бы зубатой! Самого в туалет впихнула б и сдернула,— расхохоталась жен­щина.

— Как же ты ему так быстро поверила?

— Прости, сынок, но и жизни моей осталось с ку­рячий пупок. Много ли еще маяться? От силы пять, ну, с десяток годков. И все! Примеряй гробину. А что ви­дела? Дышала для дочки. Все ей, для нее. Она же, сам ведаешь, крутнула хвостом и к другому подалась. Про меня и не вспомнила. Хорошо, что с тобой ужи­лись. Ты меня за мать признал. Грех жаловаться, вся­кую копейку в дом несешь. Обо мне печешься. Не пил, баб не водил, да и человека моего ничем не забидел. Вежливо, культурно с ним поговорил, с уважением. Ва­нюшке ты очень по душе пришелся. Частенько с им про тебя вспоминали.

— А кем его взяли на судно теперь?

— Лоцманом! Говорят в Поронайске, что Ванюшка самый опытный! В море нет ему равных. Про это го­род знает.

— Мам, как вы с ним сдружились?

— Почуяли друг друга. У меня хоть ты имеешься, у него никого, кроме моря, нет. Ну, к морю не ревную. А средь баб, то точно, ни одной в сердце нет. Может, и были раньше, понятное дело, все ж мужчина, без шалостей не проживёт, но долго жил одиноким. Кста­ти, сплетни по городу о нем не ходят. Куда бы ни по­шли с Ванюшкой, к нему все с уважением. Ни в лицо, ни в спину никто не сказал грязного слова. Много людей с им здоровкаются. Да так тепло и приветливо, аж ра­достно становилось за него.

— А ты Тамаре о нем напишешь?

— Нехай воротится с путины...

— Почему?

— Пусть он ей черкнет. Сам.

— Во, удивятся наши!

— А что тут такого? Вон в соседском подъезде баб­ку Татьяну сын сдал в стардом. Жена так повелела. Не уживалась со свекрухой, базарили всяк день. Ста­руха еще с войны вдовой осталась. Сама сына выпе­стовала, вывела в полковники. Весь дом и дачу сама в руках держала, без солдатской подмоги и домработ­ницы. На пенсию в семьдесят лет пошла. Не отпуска­ли. Так и работала директором школы. А тут энта тел­ка приблудилась, уже через месяц на Татьяну глотку свою сраную отворила. Та сыну пожалилась. Он на учения поехал, дома вовсе невыносимо стало. Невест­ка начала выживать бабку. Пригрозила, что выкинет на улицу. Ну, так-то пока сын воротился, старухе уж не до жалоб. Запросилась в стардом. Сын и определил ее. Тут невестка потребовала, чтоб муж прописал ее в сво­ей квартире, а она на мать оформлена. Вот этого мо­лодайка не знала и не учла. Пришли они с тою просьбой к бабке, в стардом, а та уперлась корягой и ни в какую. Те молодые и гостинцы ей носят и слезы льют, а бабка Татьяна им в ответ: «Может, я сама здесь замуж выйду и домой ворочусь с мужем вместе». Сын как услышал такое, чуть паралик его не разбил на месте. Шутка ли? Старухе скоро восемьдесят, а она про молодые грехи вспомнила. Решили, что у Тани «крыша» поехала, и попросили бабкиного врача про­верить старую на предмет вменяемости, чтоб лишить ее права самостоятельно распоряжаться имуществом, недвижимостью и вкладом. Решили сами прибрать все к своим рукам. Но как они опозорились! На весь город. Врач собрал комиссию, Татьяну проверили областные врачи. Они были потрясены прекрасной памятью, свет­лым умом, высоким интеллектуальным уровнем Тать­яны. А в стардоме все видели, как сын пытался задоб­рить врачих конфетами. Одного не учли: они почти все были ученицами его матери, знали ее много лет и лю­били, пожалуй, единственную во всей школе. Она была их другом с самого детства. Таких не забывают и не продают.

— И как же сын?

— Ох-х, как врачи его испозорили! Пообещали по­звонить в военкомат и воинскую часть. Военком и при­ехал. Его отец любил Татьяну с юности, да оробел в свое время признаться ей. А тут вместе с сыном навестить ее вздумал. Считал, что увидит дряхлую ста­рушку, а встретил нормальную женщину, ни развалю­ху, ни каргу. Да что там, она газеты без очков читала! Ни единого зуба не потеряла за свою жизнь. Только когда с невесткой пожила, седеть начала слегка. Отец военкома поговорил с Таней и после того зачастил к ней в стардом.

— А с сыном Татьяны что решили? — не выдер­жал Егор.

— С нею или с сыном?

— С сыном? Или так и обошлось?

— Нет детка! Без наказания не оставили. Отправи­ли служить на границу, в таежную глухомань. С одной стороны — море, с другой — тайга непроходимая! Там медведи к пограничникам всяк день на перекур наве­дывались. Комаров — тучи! И никого из городских, с кем можно пообщаться. Ни театров, ни кино, ника­ких развлечений. Татьянина невестка пожила там три дня и ходу из тайги! Вернулась в город с воем. А квар­тира уже занята, свекровь вернулась, как и обещала, вместе с мужем, отцом военкома. Их уже расписали. Свекровь, понятное дело, все тряпки невестки свали­ла в кучу в прихожей. Когда та объявилась, приказала сучке очистить квартиру от барахла и чужого присут­ствия. Короче, та базарить начала, но муж Татьяны выкинул молодайку на лестницу, а тряпки ей на «репу» накрутил. Сказал, если появится, то сам башку ей от­стрелит. Сыну в той тайге еще четыре года служить. Если не исправится, добавят еще пятак. С женой сво­ей он уже развелся и не жалеет. Она по рукам пошла, дешевкой стала. Так-то, все они — прохвостки! Не умеют жить в семье.

Егор дождался, пока Мария Тарасовна прочтет пись­мо Оли, и тут же, нетерпеливо взяв листки в руки, стал жадно читать:

«Здравствуйте, мои родненькие папка и бабуленька! Пап, поздравляю с днем рождения! Здоровья тебе и счастья! Ты еще не устал от холостячества? Ну, от­рывайся, пока один живешь! А то как завалимся с мам­кой, во будет облом! Мы же с нею самые продви­нутые во всем городе. А мои однокурсники считают мамку старшей сестрой и пытаются к ней приклеиться! Во, отморозки! Никак не верят, что ей за сорок! Мы с нею носим лосины. И вообще одеваемся клево. Обе водим машины, теперь это модно, гоняем с ветерком. У мамки — «БМВ», у меня — «Пежо». Как понимаешь, я сдала на права и теперь ни один лох не может меня догнать. Мы вдвоем часто уезжаем за город и отдыха­ем на природе. Там никто не мешает и не лезет об­щаться. Нам все надоели. Мы устали от зависти и пе­ресудов. А за городом, когда остаемся вдвоем, вспо­минаем тебя и бабулю. Как нам не хватает вас, если б только знали! Очень хочется поскорее вернуться, но никто не советует возвращаться в захолустье. Я пони­маю как обидишься! Но посуди сам: одно дело жить в большом городе, здесь мне обещают работу, причем не только по специальности, но и с клевым наваром. В Поронайске я никогда не смогу так устроиться. По­том, разве сравнится он с нашим городом? Мама по­ложила слишком много сил, чтоб выучить и поставить меня на ноги. Мне никак нельзя срываться, чтобы на­творить глупостей, о которых потом стану жалеть всю свою жизнь. Теперь хорошо устроиться—дорого сто­ит. Я не хочу дрожать до старости над каждой копей­кой. Ты меня должен понять как родной человек. И не обижайся, а порадуйся удаче. Я живу прикольно, имея все без отказа. Позволяю себе все, чего захочу. Жить иначе уже не хочу и не смогу. Жизнь слишком коротка, чтобы проводить над собою глупые опыты. К тому ж у меня появился парень, «Лопушок»! Такой же отморо­зок как я. У него все на мази. Предложил руку! В ней — трехкомнатная квартира в центре и коттедж за горо­дом с очень хорошим участком. Его «плесень», коро­че, родители имеют «бабки» и прикипелись в бизнесе. У них своя фирма. Мой лох тоже там при должности числится. Недавно мы с мамой побывали у него в го­стях. Ну, прикол! Я тащилась от всего, что увидела! Вот это да, блин! Сели мы в каминной. Мой отморозок хлопнул в ладоши и сказал неведомо кому: «Три кофе и фрукты!». Мы ждали домработницу или горничную, а тут открылась дверь, и вошла обезьяна с громад­ным подносом. На нем было все: и кофе, и фрукты, и шоколад, и даже коньяк! Я офигела на хрен! А та обезь­яна еще и реверанс нам отвесила. Знаешь, как была одета? По последней моде, но жопа у нее все равно красная и голая! Хотя прикольная зверюга. Да еще подошла к мамке, погладила ей плечо, а меня поцело­вала в щеку. Я чуть не обмочилась от страха. Ну, та­кая волосатая рожа прикипелась со своими нежностя­ми, я от неожиданности вскрикнула. Толян велел этой экзотике смыться с глаз, и она послушалась. Знаешь пап, Толян просит не уезжать на Сахалин, говорит, что не может без меня жить. Не знаю, грузит мозги или правду говорит, но ни на шаг не отпускает от себя. Как только заканчиваются занятия в институте, он уже ма­ячит на выходе как охранник. Сначала злило, потом привыкла к нему. Когда приходим в магазин, он за все сам расплачивается. Стоит глянуть на что-то, спро­сить, оно уже упаковано, и продавцы благодарят за покупку. Удобно, черт возьми! Теперь мне понравилось ходить по магазинам с Толяном. Вечером мы ужинаем в ресторанах или у нас дома. У мамы с моим «Лопу­хом» хорошие отношения. Они понимают и уважают друг друга. Мама не против нашего брака и говорит, что лучшей партии мне не сыскать, и с Толяном круп­но повезло. Он заканчивает юридический институт. Во­обще, башка у него светлая, он уже успел закончить финансово-экономический. Теперь у него будет два диплома. Толян на пять лет старше, хотя внешне выг­лядит ровесником. Его старики ко мне хорошо отно­сятся, зовут скорее переехать к ним насовсем. Я пока не дала окончательный ответ без твоего согласия. А главное, надо закончить институт и устроиться на работу, где меня ждут. Дальше будет видно. Толян, как думаю, никуда не денется и с моего крючка не сорвет­ся. Правда, отчим не советует спешить. Ему Толян чем- то не пришелся по душе. Сказал, что он отморозок и до мужчины ему еще нужно дозреть, если не сгниет в лежке. Но он вообще скептик. И хотя я к нему не при­слушиваюсь особо, его отзыв насторожил, ведь он сказал, что «Лопух» проматывает родительские «баб­ки», а свои не имеет и не зарабатывает. Если старики помрут, он останется без гроша, ведь Толян в их фир­ме только числится, а «пахать» даже не пытался. С ним не стоит, мол, входить в жизнь, потому что мужик дол­жен сам обеспечивать семью, а не канать в иждивен­цах. Но ведь Толян будет «пахать» у своих на фирме юристом, защищать интересы родителей. Это слож­ное дело, особенно теперь. Но отчем все равно назы­вает Толяна «футболистом», а всех спортсменов счи­тает бездельниками, отморозками и психами. Никогда не считал их мужиками. Когда я поначалу стала встре­чаться с парнем из физинститута, отчим избил его и не велел даже подходить ко мне. Пообещал изобра­зить из него калеку до самого погоста. Вообще он не­предсказуемый человек. С ним и легко, и трудно. С то­бою все было понятно. Ты умел объяснить. Этот вспы­хивает петардой, тут же взрывается, все крушит на пути без объяснений и разговоров. Да! Он любит нас с мамкой, всегда заботится, но уж слишком по-своему, необычно. Я к такому никак не могу привыкнуть. Он может купить мне туфли или сапоги, которые понрави­лись ему. Даже без примерки, не показав заранее. Приволокет их домой и поставит у меня на столе. Его не чешет, понравятся они или нет? Главное, ему при­шлись по кайфу. Так же и с мамой поступает. Смеш­ной какой-то! А ведь и к нему со временем стала при­выкать и не обижаюсь на его выходки. Знаешь, что подарил он мне не день рождения? Никогда не угада­ешь! Живого крокодила! В аквариуме его принес. Тот мимоходом кролика жрал. Я офигела и спросила: «Как мне понять этот подарок? Что за прикол?». Отчим очень удивился и ответил, что этого мужика он купил для моей охраны в машину, главное, от Толяна. Как только он захочет подойти ко мне, это чудовище его схавает! Во, прикол! Только через три дня я уговорила увезти этого Кешу куда угодно, не то сама уйду к Толяну. Только такое дошло до отчима. Он вывел Кешку из квартиры пешком. Открыл двери на лестничную пло­щадку, схватил за загривок соседскую кошку и стал выманивать Кешу. Ты б увидел тот цирк! Мы со всеми соседями в момент познакомились. Они вывалились из своих квартир и стали вступаться за кошку. Она орала так, словно Кешка уже жевал ее. Хозяйка кош­ки, старая бабка, кинулась на отчима и давай дуба­сить его дедовым тапком, другой рукой кошку выдира­ет. Тут на шум Кешка вылез из квартиры, ухватил баб­ку за халат и потянул. Думал, что старуху приготовили ему на завтрак, вот только раздеть не успели. Но ста­рая не почуяла сразу, что опасность ожидает саму, и только замахнулась тапком в лицо отчиму, Кешка как рванул на себя подол халата. Старуха не удержалась на мослах, упала. Кешка только того и ждал, бросился на старуху, чтоб познакомиться поближе. Отчим выр­вал бабку почти что из зубов. Он Кешку кошкой манил, а тот увидел соседей, столпившихся на площадке. Они ругались, грозили, обещали подать в суд на отчима, тот только огрызался. И тогда кто-то вызвал милицию. Мы о том не знали. Отчим уже подманил Кешу к лес­тнице, когда увидел, что по ней поднимаются двое оперативников. Вот где был прикол! Менты думали, что их ожидает встреча с лягушатником, а увидели на­стоящего аллигатора, больше двух метров в длину, а может и того больше. Менты мигом затормозили, им расхотелось подниматься дальше. Крокодил, подумав, что этих двух ему хватит поесть, стал быстро опус­каться вниз по лестнице. Оперативники, глянув на его пасть, пустились вниз бегом. Кешка решил не отста­вать и не упускать свой завтрак. Он, может, и догнал бы, но отчим бросил на Кешку кошку, чтобы отвлечь внимание от ментов. Те с воем ужаса скатились вниз. Кешка за ними. Следом отчим с криком: «Ребята, по­могите посадить Кешку в багажник!». «Сам в него за­лезь. Твою мать!» —услышали мы все. Заманили Кешу приблудной собакой. Она спокойно сидела в багажни­ке, не ожидая для себя ничего плохого. С крокодилами до того дня не была знакома, но пришлось... Едва отчим закрыл багажник, мы услышали душераздирающий крик барбоса. Правда, он был очень коротким. Отчим увез Кешу в зоопарк, а соседи и мы вздохнули с облегчени­ем. Я была просто счастлива, что избавилась от тако­го подарочка. Вспоминая, и теперь вздрагиваю. Конеч­но, отчим — не дурак, но иногда у него в репе запада­ют клапаны. И тогда дым валит изо всех дыр да такой, что никому не продохнуть. Но нас с мамой это не касается. Он может оторваться и наехать на кого угодно, но не на своих,— это его золотое правило... А еще забыла тебе сообщить, после окончания института мы с Толяном решили свалить на Канары! Там пройдет наш медовый месяц. Конечно, при условии, что ты одобришь мой выбор. Не осуди меня, пахан, но, помня свое детство, я не хочу как мать бездарно распоря­диться своей молодостью во имя семьи и очага с каким-нибудь мокрогубым юнцом, несостоятельным и глу­пым. Любить я не смогу. Богом не наделена таким чув­ством. Не хочу заботиться о чужом человеке больше, чем о себе. Такая жизнь — это рабство, пещерный пережиток прошлого. Потому да здравствует Толян! Он — тот, который полностью меня устраивает. Думаю, ты меня поймешь правильно. Целую тебя, твоя Оля! Жду письма от тебя. Кстати, черкни, подошли, понра­вились ли тебе подарки? Мы вместе с мамой их выби­рали».

Егор, дочитав письмо, задумался. Ольга начала пор­титься. Это было видно из письма. «Впрочем, она и здесь такою была. Просто возможности были ины­ми,— нырнул в воспоминания как в холодную воду и постарался поскорее вырваться из нее.— Чем смогу помочь? Мои увещевания в письмах все равно не бу­дут восприняты. Она поступит так, как посоветует ей мать. Я лишь разозлю своими нравоучениями, оттол­кну и снова оборвется между нами эта слабая связь, переписка. Хоть какое-то общение, хоть какая-то вес- точка от своих».

Утром Платонов приехал на работу в хорошем на­строении. Как-никак с ним делятся новостями, совету­ются, любят, помнят и дорожат. «Выходит, нужен им! Значит, надо ответить»,— подходит к окну, открывает его и... обомлел от удивления.

Две молодые зэчки из недавней партии, оставлен­ные дневальными по баракам, вышли наружу и на­хально зовут к себе молодого охранника, солдата сроч­ной службы. Их пятерых прислали в зону: двое дрес­сировали собак, один ухаживал за всей псарней, и лишь двое, меняя друг друга, несли службу на сторожевой вышке. Оттуда как на ладони были видны все бараки, двор и проход от административного корпуса в бараки и столовую.

Зэчки даже не подумали, что их может увидеть не только охранник. Завидев молодого парня, они оклик­нули его:

— Эй, касатик, шурши к нам!

— Да тебя зовем. Подваливай, не робей! Мы и раз­веселим, и согреем!

— Не могу, девки! Нельзя! — отозвался с вышки солдат.

— Да мы по быстрому управимся!

— Нас всего двое! Вот вечером будет много, ра­зорвать смогут! А теперь чего боишься? Иль на двоих сил нет? Мы поможем!—обещали заключенные.

А одна, насмелившись, оголила грудь:

— Глянь! От тоски такое богатство сохнет. Можно сказать, даром пропадает. Иди, воробушек, попользуй­ся. Ты ж, наверное, еще живую бабу голиком не ви­дел?

— А вы изобразите в натуре! —донеслось с вышки.

— Запросто! А ты прискочишь, зайчик?

— Сначала гляну на товар! — хохотнул охранник сверху.

Молодой парнишка и не подозревал, на что спо­собны соскучившиеся по мужским рукам бабы. Вот одна расстегнула кофту, вторая бесстыдно заголилась ниже пояса:

— Ну, подходим?

— Да что там частями? Целиком хочу увидеть!

— Ишь какой капризный!

— А не ослепнешь, милок?

— Ну, гляди! — разделась одна из зэчек и, прихло­пывая, притопывая в такт, крутила задницей, животом и бедрами так, что сторожевые псы глазели потрясен­но на выделывавшуюся бабу. Ни одна сучка даже при жесточайшей течке так не сумела б изобразить желание.

Солдатик замер, загляделся. «Эх, была бы баба вольной,— обжег пальцы сигаретой, но боли не почув­ствовал.— Спуститься вниз? Но ведь светло. Увидят с других вышек, мигом заложат. Тогда сам за «ежа» попаду и запляшу, бывшего охранника зэки не поща­дят. Сначала запытают до обморока, а потом прире­жут или придушат, а может, в «параше» утопят».

— Эй, сердешный, вали ко мне в хахали! Я еще кайфовее изображу! — скинула с себя одежонку вто­рая зэчка.

Егор, наблюдавший за ними у окна, надорвался от смеха. Он видывал всякое, но такое впервые.

Зэчка, раздевшись догола, встала на четвереньки и пошла шагом строевой кобылы. Вот она потрусила рысцой, перешла на галоп. Крутя задом так, что в гла­зах рябило, издавала звуки, от которых охранник на вышке заткнул нос. Собаки сворой зачихали.

А зэчка только в раж вошла. Она вставала на дыбы, била задки, изображая кобылку по весне. Потом она вскочила на ноги и, подражая Майклу Джексону, по­шла крутя передом так, словно сам бес там поселил­ся. Ее задница при этом грустила, опустив щеки. Но вот и до нее дошел черед: ягодицы мигом ожили, зак­рутились, завертелись, зашлепали друг в друга, слов­но хлопали в ладоши. Пупок смешно скрутился в фигу, а баба выделывала ногами такое, что вся промежность вывернулась наизнанку.

— Восточный танец для тебя! Ну, как? Пришлось по душе? — спросила зэчка.

— Здорово! — послышалось с вышки.

— То-то, говорю, спускайся!

— Дурачок, чего боишься?

— И никто не узнает, где бабенка твоя! Чего мнешься?

— А и правда! Сколько звать будем? Мужик ты или нет? — прикалывались бабы к охраннику.

Платонов понимал, как тяжело сейчас парню. Со­гласиться нельзя и отказать бабам неловко.

— Так ты че? Ломаешься как катях на ветке? Вер­ка, пошли! Он — кастрат! Ему собаки еще в детстве все откусили. Он косит под мужика, а сам либо евнух, либо пидер! — не унимались бабы.

— Это что за маскарад?! — рявкнул из окна Пла­тонов.

Зэчки, увидев его, присели от неожиданности на землю. Мигом забыли солдатика, похватали свою одеж­ду, разбежались по баракам, плотно закрыв за собою двери. Авось по голым задницам в лицо не узнают.

Но сегодня Егору было не до зэчек. Он никого не хотел наказывать в свой день рождения и сел к столу, придвинув к себе пачку бумаг. Только успел разобрать­ся в них, как зазвонил телефон.

— Егор, зайди ко мне! — услышал голос Федора Дмитриевича. Зная характер Касьянова, не стал мед­лить.

Начальник зоны сам встал навстречу Егору, улыба­ясь, протянул руку для приветствия, обнял:

— С днем рождения тебя! — поздравил человек тепло.— Как настроение?

— В порядке!

— Как дома?

— Все нормально. Письмо и посылку получил от своих! Ольга уже замуж собралась выйти. Так вот и выросла незаметно. Никак не могу смириться с тем, что она взрослая. Все помнится с куклами, мячиками, скакалкой. Бежит, бывало, ко мне раскинув ручонки как душу. Я никак не мог пережить ее отъезд к матери. Теперь и вовсе к чужому уйдет. Все понимаю разумом. Так надо! По природе положено ей стать чьей-то же­ной, а сердце болит... Будто половину моей души отни­мают, пожаловался невольно.

— Держись, Егор! Я и сам такое пережил в свое время. Потому забираю к себе внуков, чтоб не свих­нуться. Ведь зять, как ни крути,— не свой сын. Случа­ется, скажет что-нибудь резкое дочке, та внимания не обращает, а я завожусь с полуоборота. Выскакиваю сразу из дома, чтобы не сорваться.

— Понимаешь, она совета, конкретнее благосло­вения, ждет от меня. А как могу заочно сказать, не видя человека в глаза?

— Егор, что теперь от нас зависит? Если Оля его выбрала, разве теперь откажется? Она, если реши­ла, все равно выйдет замуж за него. Уж лучше не мешай им. Сами молодые разберутся. Да и Тамара не слепая. Толковая женщина не позволила б дочке засорять жизнь каким-то отморозком. Доверься ее мнению. Со своей стороны поздравь! Это непремен­но. И к свадьбе подарок нужно сообразить, да на пеленки выслать! Так положено! — рассмеялся гром­ко и добавил,— честно говоря, я тебя по другому поводу позвал. Присядь. Вот прочти бумагу из обла­стного управления.

Платонов читал сосредоточенно, поеживался. Это был приказ начальника областного управления о при­своении Егору очередного звания и назначении на дол­жность первого заместителя Касьянова.

— Вот это сюрприз!

— Растешь, Егор! Да и пора! Сегодня переведи дух: все ж день рождения! А завтра готовь дела к сдаче новому начальнику спецотдела, Нине Михайловне. Она опытная, грамотная женщина. Уверен, что справится. А на ее место берем новую. Пусть учится, привыкает. Посмотрим, как будет справляться.

Внезапный телефонный звонок прервал разговор. Егор хотел выйти из кабинета, но Федор Дмитриевич жестом попросил подождать и заговорил по телефону.

— Слушаю, Касьянов. A-а, это ты, Сашок? Ну, при­вет! Что стряслось?! Поздравить хочешь Егора, а он, хулиган, не берет трубку? Да у меня теперь сидит, напротив, с приказом познакомил, поздравил, заодно и с днем рождения. Да, вот так совпало! После работы встретимся и поздравишь. Какие проблемы? Приехать хочешь? Сюда, к нам? Давай! Что? Мука у твоих мужи­ков закончилась? И сахар с гречкой? Выручим! Есть. Даже баб можем подкинуть в придачу. Не надо? Своих гадов хватает? А ты подумай! Я отборных выделю, по блату, так и быть! Наипервейших путан. Они сегодня такой концерт закатили у барака, охранника соблазня­ли в хахали! Нет, не сбили с толку. Хотя голиком перед ним выкручивались. Устоял парень! Не поддался. Но цирк был классный! Я тут обхохотался. Нет, Сань, за такое представление не столько «бабок» сгребешь, сколько по шее схлопочешь. Ведь эти двое в морпорту нашего города подрабатывали проституцией на инос­транных судах. Их не только вся милиция, каждый козел помнит со всех сторон. Так вот я к чему все это гово­рю? В городе им все пути-дороги заказаны, а в твоей зоне за первый сорт пойдут. На безрыбье и профу­ры — девки! Что? Не согласен? Услуги вендиспансера не хочешь оплачивать? Тут уж гарантий нет. Сам пони­маешь, нынче каждое удовольствие стоит дорого. Ну, давай, приезжай. Машину я тебе дам. Продукты к ка­теру подвезут, можешь не беспокоиться,— закончил разговор.— Егор, я хочу через пару месяцев пойти в отпуск, так тебе придется меня заменить на то время. Понял? Прежний заместитель как только передаст тебе дела и полномочия, уходит на пенсию и уезжает на материк, к себе на родину. Так что самому придется впрягаться в лямку. Целиком.

— Но ты ж никуда не уедешь? — спросил Плато­нов, дрогнув.

— Я на дачу с внуками отчалю. Давно мечтал в дедах побывать, да никак не получалось. Теперь все! Даже сотовый телефон забуду дома. Чтоб никто не достал и не отнял меня у ребятни! К пенсии стану готовиться. Она не за горами. А ты осваивайся, го­товься в преемники.

— Не слишком ли много валишь?

— Как раз по твоим силам.

— А вдруг не справлюсь?

— Вот этого чтобы я не слышал! Даже мысли та­кой не допускай! Да, ответственность громадная, но нам ли, мужикам, ее бояться? Вот я здесь, на работе, как рыба в воде, а зимой на даче мне придется вместе с внуками на лыжи встать. Все бы ладно, если б ноги были свои, а не протезные. Но детворе не пожалуешь­ся. Для них я —дед, мужик, поэтому никогда мне нельзя сваливать в калеки! Хочу, чтобы любили, а не жалели во мне инвалида.

— Прости, Федор Дмитриевич, но я тоже об этом часто забывал, признался Егор.

— А я никому не даю повод помнить о том. Себя перестал бы уважать, если б растекся. Мужик пока жив, не должен жаловаться на увечья. Терпи молча, как положено уважающему себя человеку, а не разве­шивай свои болячки на окружающих. Хотя порою, ох, и нелегко это дается...

— Понимаю! Жена поедет с тобой на дачу? — спро­сил Егор.

— Нет. Она остается в квартире. На своем посту, дневальным. При детях будет. За ними, хоть и взрос­лые, глаз да глаз нужен! К тому же наши с нею отпус­ка не совпадают. У нее—лето, на это время внуки будут ее.

— А как же отдых?

— Успею належаться, когда уйду.

Соколов, как и обещал, не промедлил, приехал че­рез час. Не обошел вниманием и Егора, вытащил из рюкзака большого медведя, вырезанного из дерева, поставил перед Платоновым:

— Это от меня!

— Кто сделал? — удивился Егор.

— Сам выстругал! Давно этим балуюсь. Ты ж ви­дел у меня дома много поделок из дерева.

— Я думал зэки твои стараются.

— Да что с тобой? Разве я взял бы от них? Никог­да в жизни, ни от кого. И в мыслях такого не было! Никакой зависимости от них, даже мизерной, быть не должно,— возмутился Александр Иванович.

— Здорово сделано! — разглядывал Егор мед­ведя.— Кто ж учил?

— Никто. Сам, когда в госпитале лежал с контузи­ей, с ранениями. Они не смертельны, но нужно было отвлечься. Вот и нашел себе занятие. Смешное, де­довское, но втянулся и потом уже не смог бросить. Как свободная минута, я за деревяшки берусь. Успокаива­ет это дело. Может, ты приметил, у меня дома даже ложки деревянные. Каждую сам вырезал. Ведра и чер­паки, вилки и лопаточки, да и расческу жене сам вы­резал. Она с нею нигде не расстается. Так что когда стариком буду, без дела не останусь. На хлеб всегда поимею! — хохотал Александр Иванович.

— Красиво получилось! — погладил Егор зверя. Тот вдруг зарычал, закрутил головой.

— Вот тут уж сын руку приложил. Он — технарь, человек с выдумкой, оживил мишку. Вставил ему внутрь железячки, медведь забавнее стал. Улучшил мальчиш­ка,— сказал человек не без гордости.

— Как это здорово, когда вместе с сыном создали такое чудо! — восторгался Платонов.

— Да, я на своего мальчишку не жалуюсь,— согла­сился Соколов и, словно что-то вспомнив, понурился.

— Саш, что случилось? Чего темнеешь?

— Лучше не спрашивай. Сегодня о таком говорить неохота! — отмахнулся вяло.

— Будет тебе! Поделись, самому станет легче,— настаивал Платонов.

— Не будет, да и тебе горько придется,— выдох­нул Соколов.

— Опять Ромка?

Александр Иванович кивнул головой:

— Угадал.

— Опять бастует?

— Хуже!

— Зэки его прижучили? Зажали яйца в дверях? — спросил Егор.

— Еще хуже!

— Убили? — насторожился Платонов.

— В больничке он, концы отдает. Поножовщину учи­нил в бараке. Со своей шпаной вечером разборку устроил. Ну, и нарвался. Наехали на него всей брига­дой. Хотели просто вломить, а этот отморозок откуда- то финач достал и пырнул двоих из работяг. Тут и закру­тилось... Мужики тоже не без зубов оказались. Шила, спицы, ножи вытащили и пошли на Ромку. За него шпа­на стенкой встала, тут и началось побоище, пока ох­рана не ворвалась. Вломили дубинками всем. Никого не обделили вниманием. Конечно, твоему круче всех досталось. Он — зачинщик! Кто его жалеть будет?

— Он умер? — спросил Егор.

— Я уезжал, Ромка дышал. Врач сказал, что пере­возить в городскую больницу нельзя, не выдержит. Сам попытается вернуть к жизни, но надежд, как сказал, мало.

— Ромка в сознании?

— Его здорово достали зэки. Большая потеря кро­ви. Доктор мигом уложил под капельницу. Как будет дальше, не знаю. Но и шпана двоих уложила. Даром им такое не сойдет. Придется в другой барак пересе­лять, если выживет, вместе со всей его кодлой. Те тоже еле на ногах держатся.

— Из-за чего разборка была? — спросил Егор.

— Хрен их знает! Я не спрашивал. Да и ответить пока некому,— отмахнулся начальник мужской зоны.— Полудурок! Не может жить спокойно. Куда его ни по­шли, без приключений не обходится. И без работы оставлять нельзя. Не проживет и трех лет, если на шконке валяться станет. Атрофируется все, разучится двигаться, а что дальше?

— К чему такому здоровье, если кроме зоны в этой жизни ничего не увидит? Может, оно и лучше для него, если меньше проживет? — обронил Егор.

— Он, когда я пришел, мать звал. Так тихо, еле слышно, и слезы по лицу текли. Видно, на последнем был. Доктор сказал, что перед самой смертью даже озверелые вдруг разом прозревают. Но поздно...

— Ромка, как думаю, и в могиле ничего не пой­мет,— не согласился Платонов.

— Ладно, пусть простится ему. Может, мы говорим уже о покойнике, а мертвый уже не преступник...

— Ничего себе! Иль ты забыл о Медведе?

— Как можно? Хотя все! Выбил его из меня старик Кондрат.

— Как он там? — поинтересовался Егор.

— Где? Дед давно от нас ушел.

— Куда?

— Я ему стардом предлагал, он не согласился. К себе домой воротился. В родной дом, под свою кры­шу. Я его уже несколько раз навещал, харчишек, дров подвез. У старика из дома все бомжи повытащили. Раскладушку Кондрату дал, матрац и подушку, а вчера одеялко подкинул. Жена попросила из списанного по­стельного белья кое-что в больнице, ну, выбрали по­целее, тоже отвез.

— Что ж мне не сказал?

— К нему не опоздаешь. Захочешь, всегда навес­тишь.

— Старым он стал совсем,— вздыхал Платонов.

— Я бы не сказал. Вчера у него целую старушечью банду застал. И все при деле, каждую загрузил наш мухомор. Смотрю, изба Кондрата уже помыта, побелена. Не только внутри, но и снаружи. Окна в занавесках, стол под скатертью. Две бабки у печки возятся, одна — у корыта, еще двое штопают и гладят дедову одежду. Самая шустрая Кондрата за столом потчует. А во дво­ре трое стариков порядок наводят. В доме уже крышу починили, покрыли рубероидом. В сенцах щели поза­бивали, оббили дверь оленьими шкурами, в самом дворе подмели начисто. Дрова, которые я привез, сло­жили в поленницу. И крыльцо успели починить. Когда я с ними заговорил, узнал, что собираются они баньку Кондрату наладить. Говорили, недели за две управят­ся. Я спросил, чем могу помочь? Они смеются, мол, пореже тут шастай! Не буди память. Она у Кондрата, мол, и без тебя больная! Я спросил их кем они дово­дятся деду? Знаешь, что ответили: «Сродственники его». Ну, я им не поверил. Они пояснили: «Кто ближе родни? Соседи. Вот мы и есть такие. Со всей улицы — тимуровцы. Не дадим Кондрату пропасть. На что свет коптим, коль таких как он в стардом увозить вознаме­рились? Не человечья это забота, а издевательство». И старухи вокруг деда не шипят, не жужжат, голубками воркуют. Всего отмыли, обстирали, причесали. Он нын­че соколом смотрится. Смеяться научился заново. Другой жизнью зажил. Вот тебе и дед! Дело выходит не в возрасте. Вот он из тюрьмы пришел, а люди его всегда помнили. Я еще удивлялся Кондрату, как ни приду, кто-то возле него крутится, что-то делают, помо­гают. А оно вот так и получилось: старика осудили, но люди с тем не согласились. Никто не поверил в винов­ность деда.

— Мы тоже не верили,— перебил Егор.

— Меня одна бабулька там насмешила. Подала деду пельмени и говорит: «Ешь, милок, все ж домаш­ние. В тюрьме ими, поди, не часто кормили тебя?». Так и подумал я: «А кто для него стараться стал бы? Порою месяцами не интересовались, живой ли он?».

— Александр Иванович!—донесся голос водите­ля со двора.

Едва Соколов выглянул, тот же голос отрапортовал:

— Продукты получены по списку! Машина загру­жена, можем ехать на причал!

— Бегу! — крикнул Соколов и, наспех попрощав­шись с Егором, выскочил из кабинета.

Вечером, когда Платонов вернулся домой, ему по­звонил Александр Иванович:

— Слышь, Егор, жив Ромка! Дышит. Я сам видел. Он даже глаза приоткрывал. Но пока к нему нельзя. Слабый! На глюкозе сидит. Под капельницей канает. Врач говорит, что он живучий как сам дьявол! Так что не беспокойся! Я тебе буду позванивать и скажу, когда можно его навестить. Он в том состоянии, что легко поддастся ломке. Главное, дать ему вовремя тепло в душу, чтоб не одичал и не озверел этот человечек...

— Ну, что? В начальники зоны тебя проталкивают? А не боишься? Это ж злей, чем начальник милиции! Того весь город боится. Знаешь, как его в городе про­зывают? Нет? А я слыхала: Фантомасом его кличут. Говорят, что он еще хуже того лысого змея! А чем хуже — не знаю, не слышала. Выходит, либо боятся сказать, либо брешут. А как тебя прозовут? — задум­чиво глянула теща на Егора.— Ты у нас не старый,— сказала тихо.

— И не лысый!—добавил Егор.

— Одно плохо: сиротой маешься.

— Может, Тамара вернется?

— Ты все ждешь ее, сынок? — подошла женщина к зятю.— Прости меня за глупую дочь. Ну, если б мог­ла образумить дуреху! Так ведь не получится. Далеко она и не вернется к нам.

— Почему, мам?

— Ей нужен такой, чтоб в ежовых рукавицах дер­жал бы ее! Вот так , как этот, с которым теперь мается. Чуть не послушалась, он ей крокодила в дом приволокет или кого похуже. Попробуй пасть отвори, тот змей вместе с пастью проглотит, и закрыть ее не успеешь. А главное, тот обормот, мужик, даже отвечать не будет. Не он же Томку проглотит. Но та, зная норов, конечно, боится и характер свой под юбку прячет, не высовыва­ет. Куда теперь ей деваться? Бежать и некуда, и стыд­но. А ты тихий и добрый, потому она над тобой вер­ховодила. Нельзя позволять бабе на шею себе садить­ся. Чуть козлить начала, отлупить стоило. А то сам не бил, и мне не дозволял. Уж я б ей накрутила хвост! Увидела б она и кино, и театры! Бесстыжая баба! И ты—лапоть бесхарактерный! — бранилась теща, забыв о дне рождения.

Он показался Егору очень коротким и насыщенным на всякие события.

Сдав дела Нине Михайловне, Егор перешел в дру­гой кабинет и взялся за новую для него работу. Его предшественник, тихий, спокойный человек, прорабо­тал на своем месте много лет. Он никогда ни на кого не кричал, никто не видел его смеющимся. Может, потому ушел на пенсию без единой сединки и морщинки, не оставив в зоне ни друзей, ни врагов, ни памяти. Уходя из кабинета, он остановился в дверях и сказал Егору:

— Знаете, Платонов, я жил и работал все годы, придерживаясь одного мудрого высказывания: «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская лю­бовь». Вам то же самое советую. Да! Нет у меня ни благодарностей, ни наград! Зато ни выговоров, ни пре­дупреждений не знал. Уезжаю на материк налегке, без груза памяти, зато с хорошим здоровьем и приличной пенсией. В этой системе сохраниться мудрено, но Вы постарайтесь.

Егор забыл напутствие предшественника, как толь­ко за ним закрылась дверь.

Вскоре сутки показались короткими, а рабочий день безразмерным. Он частенько ночевал в своем кабине­те, прижавшись к спинке старого скрипучего дивана. Об удобствах и радостях жизни давно забыл.

С самого раннего утра он проверял работу кухни, пекарни. Осматривал посты охраны, навещал даже псарню. Забегал в больничку, потом шел в цехи, смот­рел, все ли там в порядке, нет ли сбоев, неполадок. Затем шел в гараж, потом — в котельную. Всюду нуж­но было успеть. Не забывал проверить состояние ба­раков, как дежурят дневальные. Конечно, не обходи­лось без казусов.

Вот так решил заглянуть на склад. Хотел прове­рить, как хранится в нем готовая одежда, обмундиро­вание, пошитое здесь, в зоне.

Только взялся за ручку двери, почувствовал мгно­венную боль в заднице. Поневоле заорал. Когда огля­нулся, увидел здоровенную овчарку, вцепившуюся в него всеми клыками.

Платонов забыл, что сам отдал распоряжение ох­ране отпускать собак на свободное дежурство вокруг вещевых и продовольственных складов.

Решил как-то проверить состояние бани. Точно знал, что в этот день никто там не моется. Зэчки последнего, шестого барака, помылись вчера, а нынче там пусто.

Едва открыл дверь, увидел свору голых баб. Они сидели помытые, разомлевшие, с наслаждением пили чай в предбаннике.

— Ой, девки, хахалек!—услышал Егор.

— И впрямь мужик!

— Давай его сюда, покуда теплый!

Платонов захлопнул дверь, поспешил повернуть об­ратно, но голозадая свора, выдавившись из бани, ми­гом нагнала, схватила за руки, за ноги и вернула в ба­ню под хохот:

— Девки, щупайте вдоволь! Мужик он или говно? — предлагала рыжая сдобная деваха.

— Чу тискать? Вытряхивай из тряпья! В натуре уви­дим, козел или мужик попался!

— Девчата, отпустите! Я ж на работе! Не смейте раздевать! — ухватился за брюки, но не удержал.— Прекратите безобразие! Я не потерплю такое отноше­ние к себе! — но чьи-то губы закрыли рот.

Егор чувствовал руки, нещадно сдирающие с него одежду

Рыженькая пухленькая бабенка впилась в Егора всем телом. Она завалилась на него голая и ерзала, не стыдясь никого.

— Ну, что ж ты, родной? Иль неграмотный ни разу? Че лежишь как дохлый? Иль поясок тебе изобра­зить? — сочувствовали бабы вокруг.

— Твари бесстыжие! — сбросил с себя девку, из­ловчившись, начал одеваться.

Но бабы снова потащили на лавку. На Егора хотела взгромоздиться гигантская женщина. Она уже начала примеряться, как ей лучше лечь. Необъемная ее грудь упала на лицо человеку и закрыла его так, что дышать стало нечем. Он пробовал вырваться, но куда там! С десяток баб вцепились в тело словно клещами.

(Video) ▶️ Сюрприз для любимого - Мелодрама | Фильмы и сериалы - Русские мелодрамы

— Отпустите,— еле выдохнул Платонов.

И в это время в баню ворвалась охрана. Егор ми­гом оделся, тут же выскочил наружу, забыв, зачем сюда приходил. О случившемся рассказал Касьянову.

Тот, улыбаясь, объяснил:

— Егор, ты сам виноват!

— В чем? — изумился человек.

— Повод дал бабам! Ведь я хожу и в цехи, бываю в бараках, на кухне и в столовой, никто ко мне не лез и не полезет. А знаешь, почему? Ты, увидев женщину, невольно шаришь по ней взглядом. Бабы это видят и реагируют однозначно. Если заинтересовался, надо тебя завалить. В тебе такое осталось еще от молодо­сти. И бабам эдакие нравятся. Я ни одну не разгляды­ваю, прохожу равнодушно. Ни одна искра из меня не выскочит. Они замечают холод, безразличие и не ле­зут. Дошло? А у тебя огни в глазах скачут. Это ж сча­стье, что охрана успела вырвать тебя. Ну, помнишь хоть одну из напавших?

— Всех помню,— покраснел Егор.

— Как накажем? В «шизо»?

— Нет, не надо! — вспомнилась рыженькая Наташ­ка. Ох, как прижалась она к нему. Окажись наедине с нею, трудно было бы поручиться за себя. Она та­кая... Даже от воспоминаний становится не по себе.

— Говоришь, не нужно наказывать? Но ведь они глумились над тобой!

— Нет, нельзя врать. Вовсе не глумились.

— А что ж было? Тебя изнасиловали? — открыл рот Касьянов.

— Федор Дмитриевич, я прожил с Тамарой при­лично. Никогда не изменял ей и вообще осуждал по­бочные связи. Но даю слово, что за все годы жизни с женой я не получил и десятой доли от сегодняшнего!

— Это как понять? — поперхнулся Касьянов.

— Меня всего обцеловали, с ног до макушки. Гла­дили так нежно, бережно, а Наташка... готова была слиться со мной воедино. У нее такая нежная барха­тистая кожа! А как она целуется! О-о-о, если б не было зэчек... Только это и сдержало, но как трудно далось! — признался Платонов.

Нет, он не стал наказывать женщин. Решил вос­пользоваться советом Касьянова, натягивал с утра на лицо маску равнодушия. Это помогло. Но где-то че­рез месяц пришел в прачечную. Там работала На­ташка. Она увидела Платонова, мигом повисла на шее. Целовала, гладила плечи, голову молча, без слов. Прижалась так плотно, что Егор поневоле ощу­тил ее всю.

— Наташа, нельзя, не надо. Слышишь? — отрывал от себя женщину.

Но та завела его в укромный, самый темный угол. Ее руки гладили его тело. Она не спрашивала ни о чем. Женщина ласкала так, что Егор начал терять контроль над собой. Он уже расслабился, стал отвечать на ее поцелуи. Обнял Наташку, еще миг и... Платонов спох­ватился. Выскочил из объятий, застегнулся на все пу­говицы и вскоре вернулся в кабинет, переведя дух, пообещал себе, что никогда больше не придет в пра­чечную один.

Бывало вместе с охраной проверяли перед отбо­ем, чем заняты женщины в бараках. Егора звали к столу для разговора, предлагали чай. Случалось, подсажи­вался. Такие беседы затягивались допоздна, но дава­ли много полезной информации.

Только за первое полугодие по ходатайствам Пла­тонова прокуратура города провела несколько прове­рок уголовных дел и по десятку из них были отменены обвинительные приговоры.

Под освобождение попала и Наташка. Она работа­ла звероводом на норковой ферме и ухаживала за са­мой ценной породой — голубой норкой. Когда в конце месяца обсчитали полное количество пушняка, у На­ташки выявили большую недостачу норок. Ее осудили, хотя обыск на дому показал, что не было в доме шку­рок, не имела женщина денег на вкладах. А тут одна из звероводов приметила шкоду за сторожем, тот кор­мил двух своих овчарок тушками норок. Проследили за ним и поймали что называется за руку. Когда его тряхнули, во всем признался. Сказал, кому и почем сбывал пушняк, где спрятал мех, готовый к продаже, сколько заработал. Когда спросили, почему именно у Натальи столько норок украл, ответил простодушно: «Да потому что за них дороже платили».

«Теперь она свободна! Спецчасть готовит докумен­ты к освобождению. А Наташка еще ни о чем не дога­дывается. Надо послать сотрудницу спецчасти, чтобы обрадовала женщину. А может, самому сказать ей? — мелькает шальная мысль.— Теперь уже не зэчка! — улы­бается человек.— Пока находится в зоне — заключен­ная,— услышал Платонов внутренний голос и мигом сник.— Не мое это дело! Пусть спецотдел побеспокоит­ся»,— решил Егор и приказал себе не думать о Наталье.

Но в зябкой темноте кабинета, среди глухой ночи, во сне руки и губы женщины еще долго не давали покоя и поднимали с дивана, хотя женщина уже давно была на воле. Она работала и жила по прежнему адресу. Платонов не интересовался и не искал ее, лишь где-то глубоко внутри все еще жила память о самых нежных и ласковых руках, о горячих губах, бархатной коже женщины. «Как она обнимала! Как прижималась к нему! Как ни одна другая хотела его!» — скулит, пла­чет сверчок обманутого ожидания.

«Она, конечно, забыла. Нашла другого! Кто я для нее? Ну, нахлынуло на бабу! Так и понятно, молодая, природа, соскучившаяся по мужику, свое потребовала. Теперь уж не посмотрела б в мою сторону...»,— вни­мание отвлек телефонный звонок:

— Что? За продукцией приехали машины? Из вой­сковой части? Давайте их ко второму складу, но снача­ла спецотдел пусть проверит документы, и финансист посмотрит оплату продукции. Без того погрузку не начи­нать! ...И что с того, что три машины? Хоть десять! Как сказал, так сделайте,— ответил начальнику охраны.

Через полчаса все машины стояли под погрузкой. Молодые зэчки глазели на солдат. Двое или трое даже шутками обменялись, но не задержались надолго. И солдаты, загрузив машины обмундированием, вые­хали из зоны. Въехав на баржу, благополучно добра­лись до причала.

Склад почти опустел. Правда, другие были забиты до отказа. В течение недели и они опустеют, уже при­шли заявки, поступила предоплата. Швеи в цехах по­лучают хорошие деньги и не спешат покидать цех. Иные просят оставить их на вторую смену.

— Разрешите, гражданин начальник! Мне деньги дозарезу нужны. Дома больной муж и двое детей. По­мочь им надо! Иначе беда, голодать станут! — плака­ла Галина.

— Идите на ужин, затем отдыхать! Семье нужна здоровая мать! Тогда все сможете! Зачем из послед­них сил надрываться?

— Я не устала!

— Идите в столовую, на ужин! Распорядок и ре­жим для всех одинаковы!

Егор наблюдает, как бригадиры проверяют качество пошива брюк и курток. Глаз наметан, видит все сразу. Вот и теперь. Отложила из партии одну куртку, подо­шла к швее, что-то коротко сказала, погрозила зэчке кулаком и пошла по ряду, внимательно присматрива­ясь к работе каждой.

Платонов хорошо знал, бригадиров проверять — только время терять. Не приведись, обнаружится брак в работе, вся бригада поплатится рублем, срежется оплата готового обмундирования. Кому такое нужно? Вот и следят сами друг за другом, чтоб исключить даже малейшую оплошность.

Едва успевают машины привозить материал в зону. Его тоже проверяют на целостность, срок изготовле­ния, не залежался, не погнил ли, не отсырел ли на складе?

Не меньше работы и на продовольственных скла­дах. Там много знать нужно.

Егор успел позаботиться вовремя о ремонте крыш, заготовке и доставке топлива на всю зиму. Зэчки окле­ивали на зиму окна не только в бараках, но и в цехах.

Казалось бы, жизнь в зоне шла нормально, без сбо­ев и нарушений. Одни женщины освобождались, на их место приходили другие. Некоторых выпускали по оши­бочному обвинению. Эти уходили с гордо поднятой го­ловой, обещая судье, вынесшему обвинительный при­говор, вставить хороший фитиль в задницу и взыскать с него в свою пользу за моральный ущерб круглую сумму.

— Говорила, что не воровала в гараже. У меня свой имелся. Не поверили! На меня убытки повесили и по­садили. Я на зоне парилась, а бензин как и прежде пропадал! Так засаду устроили и поймали старика. Он по соседству присосался к тому гаражу и свой трандулет заправлял, и машины своих сыновей. Экономил дед для семьи и рода. А гараж фирмы, я при нем в сто­рожах. Ну, подкожный заработок имела, и свои коле­са были. На них сын гонял, блядей возил по веселу­хе. Ну, меня когда взяли, сына дома не было. Тот как узнал, сам в засаде три дня сидел вместе с новым сторожем. Хотел тому деду яйца в дверь зажать. Да тот взмолился, мол, дозволь, Микита, цельным мужи­ком помереть! «Сам скажу ментам правду. Я тебе не­битый нужней буду». И раскололся, как обещал, по самую задницу.

— А у нас кладовщица продукты крала!

— Это все мелочи! У нас с рыбокомбината целую машину икры стыздили. Всех обшмонали, всюду лази­ли, да кто ж, сперев икру, станет прятать у себя дома? Понятно, что не нашли. Изобразили из меня стрелоч­ницу! А я при чем? Начальником икорного цеха была. От нас икру на склад в тот же день забирают. За ее сохранность я не отвечаю, только за качество. Да ник­то слушать не стал. Влепили «пятак» и сунули сюда. Хорошо, что Платонов выслушал, да следователя про­куратуры позвал. Тот мигом все понял, что кто-то меня подставил. Раскрутил он дело, и меня выпустили.

— А вора нашли?

— Там целую банду накрыли!

— Небось, без японцев не обошлось?

— При чем японцы? Свое ворье виновато! Кто б подумал? Наша комбинатовская верхушка облажалась. Восемь рыл, включая директора!

— Теперь их посадят!

— Каждому по «пятаку» сунут!

— Хрен в зубы! И не подумали их привлекать к от­ветственности.

— А как отмылились?

— Оплатили стоимость, и все на том. Раскинули на восьмерых. Да и кто поверит, что взяли с них по полной стоимости? Так, символически, чтоб глаза замазать работягам, потому что скрыть было невоз­можно.

— Это как у нашего соседа, тоже из «шишек». Кот­тедж строил. Уже готов. Так у него всю сантехнику поперли за одну ночь. Он и не искал, в милицию не звонил.

— А как достроил?

— На другой день новое все купил. Только в доме сложил и закрыл. Охрану частную взял. Там такие ам­балы стояли, что не только соседи, коты и собаки со страху отскакивали с воем. Если б у меня такое укра­ли, я руки на себя наложила б с горя. Этот даже не заматерился.

— Дай ему Бог иметь еще больше! — перекрести­лась старуха, услышавшая эту историю.

— Ты чего бубнишь? — оглянулись на нее жен­щины.

— Про доброго мужика просказали. Никого не забидел, не то, что мой сосед. Раней его гуси и индюки паслись вместе с нашими на огородах. Ну, коль все убрано с огородов, бояться нечего. И на тогда гуляли вместях. Тут время позднее, потемки на дворе, я заг­нала своих в сарай, закрыла его, сама в избу вороти­лась. А утром ко мне сосед колотится с милицией и тут же в кладовку, в избу, потом в сарай пошли. Я не враз поняла. Ну, как увидел сосед своих индюков, я их сослепу всех вместе загнала, так и заорал: «Вот оне! Все пятеро. Мои! Эта старая воровка их украла! Сами видите». Тут главный милиции спросил, сколько у меня птицы? Я просказала, мол, восемь гусей да пятеро индюков держу. А он и спрашивает: «Почему индюков десять?» Я ответила, что не считала, да и темно уже стало, плохо вижу. Загнала в сарай, едино по утру всех в огород выгонять надо. Там по светлу разобрались бы, где чей индюк! Я и в уме не держала воровать у соседей. Пол века бок о бок живем». Да кто слушать стал? Написал ирод заявление на меня, назвал в ем воровкой, стребовал наказать. Так-то и получила два года ни за что,— заплакала бабка тихо и добавила,— говорила соседу, возьми всех моих индюков и гусей, только не срами меня старую. Со слепоты, не по зло­му умыслу так получилось. А сосед не стал слушать. Еще и собаку с цепи отпустил. Я еле успела от ней сбежать. Не то в клочья изорвала б.

— Кто ж помог тебе выйти оправданной?

— Платонов наш! Дай Бог человеку здоровья. Не то б еще полтора года гнила.

— Что верно, то верно, многим он помог! — согла­сились женщины, садясь в машину.

Глава 8. ПРОСТИ, сынок

Федор Дмитриевич не спешил возвращаться из от­пуска, хотя в первые недели не сдержал слово и зво­нил Егору. Интересовался, как идут дела на работе. Справляется ли, не возникли ль какие-либо неразре­шимые проблемы.

Платонов не грузил человека заботами и отвечал всегда одинаково:

— Справляюсь!

— Молодец, Егор! Держись! — отвечал Касьянов до­вольный тем, что не ошибся в человеке.

Конечно, справляться было нелегко. Ведь вот только ушел Касьянов в отпуск, сразу возникли спо­ры в охране. Одно дело охранять склады, куда без пропуска и надобности никто не приходил, другое — территорию зоны! Там попробуй не уследи! Какая-нибудь бабенка да выскользнет. Ведь многие здесь были из ближних деревень, которые от зоны в паре километров.

Вот так и Галька умудрилась выскользнуть незамет­но. Зарплату получила, решила домой отнести. Там боль­ной муж и детвора, каждую минуту ждут ее, жену и мать.

Баба бегом домой помчалась. Мужик от радости разулыбался:

— Женка, солнышко наше! — обнял накрепко.

Женщина ему деньги отдала:

— Возьми получку!

— Ого, хорошо заработала!

— Стараюсь,— чмокнула в небритую щеку.

Тут и дети высыпали из спальни. Повисли на мате­ри: один плачет, другой смеется.

— Мам, ты навовсе вернулась? — теребит юбку за подол младший и просится на руки.

Ему не интересны мамкины деньги, ему материнс­кое тепло дорого. Забрался к Галке на руки, мигом слезы высохли, и улыбка разбежалась по всей мор­дашке. Сколько счастья в глазах малыша! Свою мамку во сне видит, она его на руках носит. Вот и сбылся тот сказочный сон!

— Мам, а когда насовсем воротишься? — спраши­вает старший.

— Потерпи, сыночек,— утешает баба.

Муж возле плиты хлопочет. Торопится накормить жену, та отказывается. Времени мало, нужно успеть вернуть­ся в зону, пока охрана не хватилась. Иначе не мино­вать неприятностей. И только подумала, услышала под окнами шаги. Две охранницы вошли, не постучав.

— Смылась, стерва?! А ну, живо в зону! — рявкну­ла полногрудая хмурая баба.

Галька со страху кружку с молоком выронила на пол, а другой рукой покрепче прижала к себе малыша. Тот услышал, как глубоко внутри заплакало мамкино сердце.

— Да будет тебе! Пусть малыш на мамку наглядит­ся. Эта сама вернулась бы в зону. Я ее знаю! Хорошая баба!

— Сред их не бывает хороших. У нас таких не су­дят! Нече жалеть. Пусть собирается! — ворчала пер­вая охранница.

— Попейте молока и пойдем,— предложила Галина.

— Некогда нам с беглянкой за столом базарить. Собирайся, сказываю тебе!—велела охранница. Она привела Галину в кабинет к Егору. Доложила, что сбе­жавшую взяли в доме, в ее деревне. Та не сопротив­ляясь, вернулась в зону.

— Галина, в какой раз убегаешь! Ведь говорил тебе, обещала не нарушать режим!

— По детям соскучилась. Деньги мужу отдала, те­перь спокойнее на душе...

— На месяц, а потом опять сбежишь?

Женщина опустила голову, покраснела. Так и не на­учившись врать, ответила честно:

— Я ненадолго. Сама вернулась бы. Ей Богу, не брешу.

— Ладно, иди,— ответил Егор.

— Куды ее? — спросила охранница, добавив,— в «шизо» отвесть?

— В барак, на свое место! — распорядился Пла­тонов.

Он, как и вся швейная бригада, знал, что мало в зоне трудяг равных Галине. Она готова работать сут­ками напролет, лишь бы помочь семье, детям. Она и в цехе, и в бараке держалась незаметно, ни с кем не ругалась, ни на кого не жаловалась. Может, потому ее все жалели.

Когда следователь прокуратуры глянул дело Гали­ны, зубы сцепил. Невольно выругался и, извинившись перед Егором, сказал охрипшим голосом:

— Это надругательство над Законом! Явная подта­совка! За это судью в шею гнать надо. Сукин сын, а не юрист. Самого бы на нары! Всякую совесть потеряли люди! Сразу видно, что на лапу получил. Адвокат слабак попался, даже кассационную жалобу не стал писать. Оплатой остался недоволен. А потрудись за­щитник, не сидела б женщина! Что стоило ему обра­титься в областной суд и разгромить приговор! Я от него камня на камне не оставлю! — пообещал зло.

И свое слово сдержал. Приговор в отношении Га­лины был отменен за отсутствием состава преступле­ния. Галина была полностью оправдана, но никогда не увидела следователя прокуратуры, который ходатай­ствовал о ее освобождении. Этому человеку нужны были результаты, благодарности выслушивал равно­душно.

Егор любил такие моменты, когда мог объявить жен­щинам решение коллегии областного или Верховного Суда о прекращении уголовного преследования с не­медленным освобождением из-под стражи.

Вот так, получив официальную бумагу, вызвал в ка­бинет Галину. Прямо с работы, из цеха. Она пришла оробев, вчера снова домой убегала, но вернулась сама, охранницы не успели хватиться. А может, сделали вид, что не заметили, а теперь вот доложили начальнику. «Что он придумает? Какое наказание определит? В «шизо» отправит или оплату по выработке сре­жет?» — мучительно думает женщина.

— Галина, Вы свободны! Вот бумага пришла из об­ласти,— зачитал вслух решение областного суда Пла­тонов.

— Господи, неужели правда?

— Только немного подождите, пока подготовят до­кументы и расчет. После этого ни на минуту не задер­жим. Не имеем права!

— Гражданин начальник! — рассмеялась и запла­кала женщина.— Спасибо огромное! — повисла на шее.

— Я ни при чем! Это следователь и суд,— вертел Егор передавленной шеей, освобождался из рук Га­лины.

— Я знаю, что без Вас не обошлось!—твердила женщина, целуя человека.

— А можно мне сегодня уйти к своим? Я завтра приду,— обещала, смеясь.

— Дождитесь вечера. Пусть все сделают оконча­тельно. Даю слово, ночевать сегодня будете дома! А из тюрьмы нужно уходить сразу и никогда ни по каким делам сюда не возвращайтесь! Слышите? Вас позо­вут, а пока сходите на обед, проститесь с женщинами, соберитесь, до вечера как раз уложитесь. Вас подве­зут на машине.

— Нет, не надо! Я пешком сама добегу. Дорога до­мой самая короткая. Тут помощь не нужна. Я одним духом ее пролечу! — искрились радостью глаза.

Галина ушла из зоны пешком под вечер. Все жен­щины цеха смотрели ей вслед. Наблюдал за нею и Платонов.

Баба вышла в широко открытые ворота и впервые пошла домой по дороге, не петляя и не прячась по кустам. Она шла не сутулясь, высоко подняв голову, оставив за спиной все невзгоды. Они пройдены, на них не стоит оглядываться, их нужно забыть, перешаг­нуть как грязную канаву, чтоб, оказавшись на твердой земле, уверенно идти дальше.

Егор улыбается вслед человеку. Сегодня в семье Галины будет большой праздник.

«Хорошо, когда семья дружная, и в ней все любят друг друга. Хотя теперь все реже встречаются такие семьи. Что там зэчки? Взять хотя бы свою семью! Она вроде есть, а по сути никого нет! Никто не ждет, не порадуется. Обругать и то стало некому. Как завелся у тещи Ванечка, обо мне вовсе забыла. Сунет тарелки со жратвой под нос, сама бегом к нему. Все воркуют как голубки. А сколько его знает? Без году неделя. Я с нею под одной крышей много лет, но Ваня все затмил. Оно понятно, он — муж, я — никто! Бывший зять. Это что за новый вид животного? К родне не причислишь. Для того нынешний муж Тамары есть, которого в глаза не видела. Хитрая бабка, наша Тарасовна! Не смотри, что старая, такого мужика нашла! Пообещал и сделал! Вернулся с путины, а через неделю машину купил, да какую красавицу, глаз не оторвать. Так и повез мою тещу на ней расписываться. Все в один день уладил. Теперь она — законная жена! И не смотри, что стари­ки, быстро справились, не то, что я!» —морщится Егор.

Он укоряет себя за приобретенные робость и нере­шительность, слепое повиновение требованиям рабо­ты, службы. «Ну, а попробуй, ошибись? Выкинут! Куда я пойду? Где возьмут? Кому нужен? А сколько сил и лет вложено? Рисковать всем багажом, нажитым так трудно? Да и ради кого? — всплывает в памяти лицо Ромки,— выжил обормот! И теперь судьба лишь за уши потрепала. Две недели провалялся под капельницей и задышал как насос! Никакого раскаяния не услыша­ли. Будто невинный ребенок держится! Вот нахал! — вспоминает Егор, как пришел навестить Ромку.

Тот уже вставал, самостоятельно ходил по палате, сам умывался и ел.

Увидев Егора, сразу приметил новые погоны:

— О, так ты теперь подполковник! Выходит, скоро паханить зоной начнешь? Смотри, меня не забудь! У тебя теперь вся власть в одном кулаке. Что захо­чешь, то и провернешь! Так, пахан?

— Ты все о своем?

— О чем же еще? Смешно было б, чтоб отец, на­чальник зоны, держал бы в тюряге родного сына! Как ты на это смотришь?

— В твоем случае нормально!—ответил, не моргнув.

— Ты что? Офонарел? Да где такое видано?

— Ну, во-первых, я работаю в другой зоне, а к этой не имею ни малейшего отношения.

— Да брось мозги грузить! Все блатари знают про ваше корефанство! Главное теперь за тобой, а я жду!

— Чего?

— Воли!

— Много захотел! Дай тебе свободу, чтоб самому за решетку попасть? Так что ли?

— Но ты ж отец! Должен помочь. К тому ж тебя не осудят на пожизненное. Самое большее на «пятак»! А у тебя везде свои. От силы через пару лет выпустят. Так и я, и ты свободными будем.

— Ты хочешь, чтоб я себя за тебя подставил?

— А что такого? Ты ж — отец! Докажи это хоть раз в жизни! Иль слабо тебе? — уставился на Егора, не мигая.

— Ну, и сволочь! Совсем совесть потерял. Такое мне предложил! Всю жизнь бросить под твой сраный хвост! Я что, похож на идиота? — разозлился Пла­тонов.

— Нет, ты хуже! Иначе я здесь не сидел бы!

— Выходит, я и в этом виноват?

— А кто еще? Зачем пустил на свет, если не соби­рался растить меня? А коль так случилось, сам исправ­ляй свои ошибки и упущения!—ухмылялся Роман.

— С тобой была мать и куча родни!

— Мне от них одни беды доставались!

— А я при чем? Сколько детей растут без отцов и все хорошими людьми становятся.

— Да, но у них при том нормальные матери и креп­кая родня. Там не клянут и не желают детям смерти. И лишь с моею судьбой живут сиротами. Никто ни в чем не виноват? Ну, зачем вы оба породили меня на муки? Она отказывалась от меня, когда был малышом! А ты теперь! Ну, скажи. Зачем ты пришел? Я устал от тебя! От твоих нравоучений и морали! Ты как элект­ронный робот с заданной программой, а где живой человек, мой отец? Иль ты из недоработанных?

— Я принес тебе курево, фруктов, кое-что из еды,— указал на сумку.

Роман помялся, но желание закурить перебороло. Он достал пачку сигарет, присел рядом с Егором, заго­ворил тихо:

— Как мужик мужика я тебя понимаю. Моя мать не из тех, кого берут в жены. И ты — не единственный, кто оставил бабу беременной и ушел от нее к другой. Такое случается часто. Но отцы, как бы ни повернула жизнь, интересуются детьми и помогают им устоять на ногах в жизни при малейшей возможности. Иначе они — не мужчины!

— Ты уже взрослый, пора было поумнеть. У тебя имелось время. Не первый раз судим. О какой воз­можности говоришь теперь!

— Как раз сейчас твой шанс показать себя, дока­зать, что ты — отец!

— И не мечтай! Этот разговор совершенно впус­тую, он ни к чему не приведет. Смирись, говорю тебе! Только псих мог придумать то, что предлагаешь.

— Значит, на тебя не полагаться? Глухо?

— Конечно, я никогда не соглашусь на это.

— Тогда не возникай! Мне кайфовее не знать тебя совсем, чем слышать об отказе. Отцы ради детей идут на все, а ты — не отец! Так, случайный кобель у моей матери. Вас было много. Ты — один из них! Мне легче забыть тебя навсегда,— ткнулся лицом в подушку и за­рыдал как обманутый пацан.

Вернувшись на работу, Егор долго не мог успо­коиться. Он ходил по кабинету, мысленно спорил с Ромкой.

«Козел облезлый! Ты убивал, воровал, а я при­крыть тебя должен? За что?» — вспомнилось пережи­тое в зоне.

В тот день он остался дежурить на сутки. Кто знал, что среди ночи поднимется ураган и, оборвав провода, оставит зону без света.

Охрана растерялась. И хотя мудрено удержаться на вышке в такую непогодь, когда отключился свет, находиться там оказалось и вовсе бессмысленно. Про­дрогшие женщины пришли к нему:

— Что делать будем, Егор?

Платонов сам вспомнил, завел резервный движок, который стоял закрытым не одну зиму.

Потом до рассвета оттирал помороженные руки, ноги, лицо. Но едва солнце уверенно заглянуло в окна, снова пошел через пургу заправить движок. Конечно, его мощности не хватило б на работу цехов, зато ба­раки и территория зоны освещались бесперебойно.

Три дня мела пурга, но зона не замерзла.

От короткого замыкания начался пожар в гараже. Все четыре машины сам вывел среди ночи и пожар затушил с помощью охраны.

Разнимал подравшихся в бараках баб. Сам выхо­дил из этих потасовок помятым и оборванным, но ста­рался сберечь каждую жизнь и судьбу.

Случилась неприятность у молодой охранницы. Вышла замуж, а муж через неделю ушел от женщины. Та от стыда в петлю головой полезла. Ни где-нибудь, дома, на кухне. Егор, едва узнав, навестил охранницу. Недолго говорил и доказал женщине, что не стоит убеж­дать козла в том, что он и впрямь единственный и не­заменимый.

— Не навязывайся, не ищи! Докажи, что без него обойдешься. Ни единый свет в окне. Будь гордой, не падай перед ним на колени, держись достойно. И не прощай. Пока вас ничего не связывает, нет ребенка. У тебя еще будет семья, но уже надежная! А эта лишь тренировочная. О таком не плачут. Радуйся, что не затянулось на годы.

Женщина успокоилась, а через год впрямь создала другую семью. Теперь сынишка имеется у нее, а не поддержи, не поговори, кто знает, куда кривая выве­ла б...

Егор, едва Касьянов вернулся из отпуска, расска­зал ему о последней встрече с Ромкой.

— Ну, ожил мерзавец, отдышался! А то Сашок со­всем собрался хоронить его. Этот шельмец еще нас переживет! Нет, ну, додумался до такой пакости! Родному отцу предложить бесчестье, да еще преподнести подвигом! Положи за него на плаху свою голову! Ну, и зверь! Ну, и детки пошли! — возмущался Федор Дмит­риевич.

— Больше я к нему ни ногой!

— Вот тут не зарекайся! — поморщился Касьянов.

— Не могу. Не хочу его видеть!

— А зачем? Захочешь узнать о нем, Сашок всегда скажет, не утаит. Да и чего о нем переживать? Он на воле смог бы что-нибудь по новой отчебучить. А когда сидит за решеткой, уже не опасен.

— Он из клетки достает! — пожаловался Егор.

— А ты держи себя в руках, будь мужчиной.

Через месяц Касьянова и Соколова вызвали в Юж­но-Сахалинск на совещание руководителей испра­вительно-трудовых учреждений. Федор Дмитриевич, оставив вместо себя Платонова, уехал в областной центр.

А уже на следующий день зэчки зоны жестоко из­били в бараке двух охранниц.

Егор сколько ни спрашивал, никто из женщин не назвал причину драки.

Охранницы отвечали неубедительно, мол, нагруби­ли нам зэчки. Те пригрозили загнать всех в «шизо», вот они и наехали скопом.

— А за что они нагрубили вам? — спрашивал Пла­тонов.

Охранницы пожимали плечами:

— Даже не помним. Из-за мелочи...

— И сразу в «шизо»? — не поверил Егор, но дру­гих доводов не услышал.— Если нагрубили двое или трое, почему грозили загнать в «шизо» всех?

— Сгоряча. Разозлили нас.

— Но вы только пригрозили или ударили кого-ни­будь?

— Пальцем не трогали.

— Почему на вас налетели скопом?

— Потому что зверюги все!

— Иначе тут не сидели б! — оправдывались охран­ницы.

— Да, зэчки — не подарок! И все ж ни с чего не начнут побоище! Тем более за слова! Может, другая была причина?

— Нет!—переглянулись охранницы.

Сами зэчки, участницы драки, тоже не назвали при­чину драки, и в душу человека закралось сомнение: «А все ли чисто в их отношениях? Молчат, значит, есть, что скрывать, причем именно от меня. Наверняка, из­вестно всем о причине драки, поднявшей на ноги зэчек нескольких бараков. Но как узнать? Что скрывают?» — решил навестить Галину, как только вернется Кась­янов.

Федор Дмитриевич, узнав о драке зэчек с охраной, ничуть не удивился и сказал:

— Причин может быть тьма. Бабы могли увидеть, что охранницы лучше едят в столовой. Или понесли из кухни мясо, а зэчки увидели.

— Об этом мне молчать не стали бы! — не пове­рил Егор.

— Почему? На кухне все зэчки. С ними сами раз­берутся, не захотели тебе высветить.

— Нет, это — не за мясо! Тут что-то другое,— не верил Платонов.

— А что говорят информаторы? — спросил Федор Дмитриевич.

— Не знают. Они недавние, может, не успели под­слушать своих?

— Скажи, что сам заподозрил? — прищурился Ка­сьянов.

— Пока это предположение, но вспомните, что и прежде, и теперь наши зэчки из ближних деревень нет-нет, да и убегают домой из зоны. Иногда даже на ночь. На рассвете сами возвращаются. Это ни одна и ни две. В месяц по два-три раза дома отмечаются.

Я не поверю, что охрана не знает о том. Правда, слу­чалось, иногда они приводили беглянок сами. Брали в домах, из семей. Но это случайно. Убегают же по­стоянно. Сомневаюсь, что мимо внимания охраны и со­бак прошли незаметно.

— Надо начальника охраны за жабры взять! Опух что ли от сна?

— Федор Дмитриевич, мне не до смеха! Если я прав в своих подозрениях, охрану зоны придется сме­нить полностью, начиная с начальника! — предупре­дил Платонов.

— Проверь! Я полностью тебе доверяю. Если в чем- то виноватой окажется охрана, заменим ее. Это не проблема! — согласился Касьянов.

Егор, подумав, составил свой план действий. Вече­ром после работы он навестил Галину, совсем недав­но оправданную областным судом.

Женщина встретила Егора настороженно. Что и го­ворить, Платонова в гости никак не ждала. Да и зачем человек к ней пожаловал? Галина внимательно слу­шала и никак не могла взять в толк, что хочет Егор? Чего ему надо от нее?

— Ну, да. Убегала иногда домой.

— Охрана знала о том заранее?

— Если б знали, не пустили б! Они меня из дома вытаскивали силой, от детей забирали! —жаловалась баба.

— А другие как уходили?

— Как и я. Всех с боем возвращали в зону, вздох­нула Галина, вспомнив недавнее.

— Но ведь не всех вот так! Говорят, иные на ночь дома оставались. Это правда?

— Бывало. Они везучие, их не видели, а я попада­лась.

— Как бригадирши на это смотрели?

— Радовались, хоть какая-то дома побыла. Все ж бабы, почти у каждой дети.

— А не платили беглянки охране и бригадирам за побег и прикрытие? — спросил Егор Галину.

— Я не платила. О других не слышала. Сами зна­ете, всякую копейку домой тащила, а в зоне ни с кем не дружила.

— Галя, а те, кто кроме вас убегал домой, часто возвращались с охраной.

— Кто как. Были те, кто не попадался.

— А бригадирша сбегала?